WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Учредитель, редакция и издатель журнала : ООО «Витпостер» Главный редактор: АВРУТИН Анатолий Юрьевич Редакционная коллегия: Анатолий АНДРЕЕВ Глеб АРТХАНОВ протоиерей Павел БОЯНКОВ ...»

-- [ Страница 1 ] --

№6(2012)

(2012)

Учредитель, редакция и издатель журнала : ООО «Витпостер»

Главный редактор: АВРУТИН Анатолий Юрьевич

Редакционная коллегия:

Анатолий АНДРЕЕВ

Глеб АРТХАНОВ

протоиерей Павел БОЯНКОВ

Алексей ВАРАКСИН

Иван ГОЛУБНИЧИЙ (Москва)

Светлана ЕВСЕЕВА

Николай КОЗЛОВ

Николай КОНЯЕВ (Санкт-Петербург)

Владимир МАКАРОВ

Глан ОНАНЯН

Валентина ПОЛИКАНИНА

Елена ПОПОВА

Иван САБИЛО (Москва)

Валерий Сдобняков (Нижний Новгород)

Александр СОКОЛОВ

Сергей ТРАХИМЕНОК Юрий ФАТНЕВ МИНСК

СОДЕРЖАНИЕ

ПОЭЗИЯ ЕВГЕНИЙ СЕМИЧЕВ

Родины последние солдаты. Стихи

ПРОЗА АЛЛА НИКИТИНА

Баркеса. Повесть. (Продолжение)

ПОЭЗИЯ ВИКТОР ПЕТРОВ

Наступит геройства черёд. Стихи

ПРОЗА ВИКТОР КУСТОВ

Комплекс невесты. Повесть

невесты .

ПОЭЗИЯ ВЛАДИМИР СКВОРЦОВ

Жизни шальные уроки. Стихи

ПРОЗА ДМИТРИЙ ДАРИН

Русский лабиринт. Рассказ

ПОЭЗИЯ АЛЛА НИКИПОРЧИК

Вечные письма. Стихи

НОВОЕ ИМЯ ИННА ДОРОШКЕВИЧ

Кто любит, тот не слышит. Стихи

РОМАН КРУГЛОВ



Предвосхищение ливня. Стихи

ПРОЗА ТАТЬЯНА ЛЕСТЕВА

«Кумир ты наш...». Рассказ

наш...» .

ПОЭЗИЯ АЛЕКСЕЙ ФИЛИМОНОВ

В кристалле вечного глагола. Стихи

ПРОЗА АНГЕЛИНА ПРУДНИКОВА

Прогулка по морю. Рассказ

морю .

–  –  –

БАРКЕСА

ПОВЕСТЬ

Познавание Баркеса образовывала нас без нашего на то согласия и ведома. Мы запоминали не только мат из-за перегородки – эдакий выдох облегчения, рожденный в геморроидальных корчах, не только пьяные откровения двух соседей про «жинку со своим нытьем каждый вечер, а я не могу, не стоит! И куды бечь?», но и сюжеты из большой истории. Услышанное застревало в голове, и мы делились новой информацией друг с другом, уточняя непонятное: что не стоит или кто не стоит, и почему «бечь», то есть убегать? До истины докапывались нечасто – не хватало ни знаний, ни времени. Эмоциональный накал каждой следующей минуты дворовой жизни был столь высоким, что взрослые мутные диалоги скоро забывались. И все же ошметки фраз, задутые в дремучий угол сознания, через столько лет – вот они!

Однажды я получила урок на всю жизнь .

Любимцем всей нашей семьи был Аркадий, мамин старший брат, мой дядя .

Жил он с некоторых пор с женой и двумя дочками в Минске и приезжал в Витебск нечасто, по случаю, в театр, где репетировалась его очередная пьеса. Останавливался в гостинице, но обязательно навещал нас, и тогда бабушка готовила по заявке картофельные дранички и все такое, что в детстве радовало худого, вечно голодного рыжего мальчика. Короткие и нечастые встречи эти были праздником – его всегда ждали, прикупив бутылку «Столичной». Я тоже надеялась оторвать свое «браво» и дядину поощрительную улыбку за прочитанный стишок типа «Медведя лет пяти-шести учили, как себя вести», разумеется, «с выражением». Я старалась .





Нос с рельефной горбинкой, волнистые каштановые пряди, в которые дядя запускал длинные, сухие, как у бабушки, пальцы, откидывая волосы назад, его Продолжение. Начало в № 5, 2012 г .

Прогулка по морю 7 громкое «ха-ха» хорошей шутке остались в памяти навсегда. Он возникал посреди нашей комнаты в роскошном плаще, фетровая шляпа летела на диван, мягкий шарф распахнут, и потрясающий аромат «другого» одеколона уничтожал все местные запахи, родившиеся в кухне .

Достаточно оказалось какого-то вынырнувшего из недр поколений гена, чтобы появился такой вот непохожий на других в семье и, быть может, именно за это всеми любимый человек. Легко поднявшись когда-то по первым, обшарпанным, постылым ступенькам – хедер, ремесленное училище, завод, – он обнаружил в себе некое горючее, чтобы оторваться и взлететь. Оставил дом. Не без ведома бабушки, конечно. Она же, несмотря на тяжкое существование семьи, не хотела взваливать даже часть своих забот на плечи старшего сына, явно тяготевшего к искусству, и таким образом, подарила ему шанс осуществить мечту. Сын хотел стать артистом и стал им, избавившись от идишской картавости. Хотел рисовать – и рисовал. Хотел читать и знать – и прочел и узнал столько, сколько никакой вуз не вложил бы в его голову. Я, студенткой, недоумевая наблюдала, как солидная стопка книг, принесенная им из магазина, тает не по дням, а по часам. «Дядя, вы пролистываете книги?» – «Нет, я их читаю». – «Так быстро?» – «Да, я это умею». – «И все помните?» – «Не все, но то, что мне важно помнить». Он неправдоподобно быстро находил в своей богатой библиотеке нужную строчку, цитату, дату. Он так красочно рассказывал о событиях мировой истории, что когда мне доводилось слушать его, я самой себе завидовала. Его блестящий интеллект покорял даже недругов. И еще одна особенность подкупала меня. Этот импозантный мужчина, любимец артисток, выйдя подшафе с очередного официального приема, мог, присоседившись к какому-нибудь алкашу на садовой скамейке, завязать общение и в благодарность подарить ему свое новое габардиновое пальто, получив взамен душегрейку, и в таком виде явиться под утро на глаза ошалевшей от ожидания жене, радостно улыбаясь и разводя руками: прости, мол, дорогая, произошло такое вот спонтанное братание с народом .

В общем, был он, что называется, мой герой .

Но во времена баркесы-просветительницы я просто ждала его восклицания «браво!», когда, получив информацию из мужского отсека дворового нужника («Гавару табе: яурэи не ваявали, а адсижывалися у Ташкенце, и хай Семка не брешет пра свае мядали и ардена, ён их купиу, и точка»), умудренная знанием, понесла ее домой. Дядя Аркадий и бабушка сидели в комнате и тихо разговаривали .

Я, набрав воздуха в легкие, выдала:

– Дядя Аркадий, а вы знаете, евреи не воевали в Великую Отечественную войну. Они отсиживались в Ташкенте .

– Что-о-о?! – он вскочил, встал передо мной, руки за спину. Я испугалась гневной мощи хорошо поставленного баса. – Ты что несешь?! Где ты это слышала?

Где? Тебе почти восемь лет, а ты тащишь всякую дрянь домой! Не пора ли научиться думать?! Ты видишь, кто это? – Тонкий палец дотянулся до портрета на стене. – Это твой родной дядя, который погиб на войне. Сын твоей бабушки, мой брат. Ты знаешь, каким парнем он был? В 19 лет исчез в Воронежском котле. Ты спроси своего папу, где он «отсиживался» во время войны. В Ташкенте? Спроси папу, где его родной брат. Ты уже большая. Кстати, ты знаешь, кто такие евреи?

Знаешь? Отвечай!

Ангелина Прудникова Я, наверное, что-то жалко проблеяла в ответ, и дядя вдруг затих, видно, вспомнив, кто перед ним. Он смотрел на меня, как будто видел впервые. Этот взгляд его… Меня потянуло залезть под кровать и там, спрятавшись от всех, и главное, от него, пережить вселенский срам .

Он сел передо мной на стул, как на коня. Локти на спинке, пальцы в шевелюре… И тут я впервые услышала, кто такие евреи. Что-то, несомненно, произошло .

Страх и стыд исчезали, я начинала понимать сначала отдельные слова, потом фразы. Помню, дядя перечислял имена, которые не звучали в моем окружении, и терпеливо пояснял, кто эти люди, что они сделали не только для всего человечества, но и конкретно для меня. Он говорил, говорил, потом потянулся к этажерке с книгами .

– О, Фейхтвангер... Кто там еще? Стефан Цвейг, Шолом-Алейхем! – он полистал журнал. – А вот и Эйнштейн. Знаешь, кто это? Ага, Лев Кассиль, «Улица младшего сына». Ты ведь любишь эту книжку? А вот твой Маршак .

Потом он добрался до пластинок .

– Любишь его? «Темная ночь, только пули свистят по степи»… Правильно, Марк Бернес. А «Шаланды полные кефали»?

Он радостно отыскивал доказательства открываемой мне истины. В моей квартире, оказывается, существовал еврейский заговор молчания, и это был важный урок, преподанный вовремя, потому что я начинала уже стесняться своей плохо говорящей по-русски бабушки, черных кудрей мамы, имени-отчества папы и себя самой, не такой, как Верка, например, или Люська… Дворовые будни Благодаря баркесе наш двор получался одной большой коммуналкой с парадным (подворотня) и черным входом-выходом в конце длинного коридора между домами и сараями, через помойку на Успенскую горку. Все всё обо всех знали .

Хочешь не хочешь, поздороваешься с соседями по дороге туда или обратно, посудачишь у окна или на тропе, и так пару раз в день. В те времена, когда ни телевидения, ни компьютера не существовало, а в нашем дворе не было еще и телефонов, чем, спрашивается, жить было? Ну, газеты, журналы, книги – понятно. Однако хочется же все-таки знать, что на душе и в тарелке у такого, как ты, так же ли ему плохо, как тебе, а если лучше, то почему… Ни психоаналитиков, ни попа, ни раввина – одни бабушки, готовые в любой момент дать непрошеный, но полезный совет. Впрочем, иногда не только совет .

Дядя Ваня был стихийным бедствием нашего двора. Поспешно захлопывались окна и форточки, ключи дружно поворачивались в дверях, когда под вечер в подворотне возникал его болтавшийся от стены к стене черный силуэт. Он, казалось, владел набором цирковых умений – стремительно летел головой в кирпичную стену, однако в самый последний миг вдруг так сплетал ноги, что голова не раскалывалась, а медленно сползала по кладке, тормозя и смягчая падение длинного расслабленного тела. Но тело не успевало коснуться земли. С законом притяжения у дяди Вани было плохо, а может, наоборот, хорошо – его никто никогда не видел валяющимся на земле. Какая-то неучтенная наукой сила выталкивала его Баркеса 9 из положения тридцати градусов от горизонтальной плоскости двора, поднимала, будто шлагбаум, закручивала вокруг собственной оси и снова отправляла в полет к противоположной стене, пока не выносила во двор и не зашвыривала точно в дверь подъезда, которая дико взвизгивала под напором дяди-Ваниного желания попасть наконец в койку .

Странно, что синяя фуражка дяди Вани никогда не терялась, всегда шла по следу и, кажется, сама усаживалась ему на голову, когда он принимал вертикальное положение. Ходил он в кителе и галифе, работал плотником, про его руки говорили «золотые». А раньше, по слухам, он служил охранником в тюрьме, но за пьянку выгнали. Была у него славная, тишайшая жена – тетя Глаша, голубоглазая и хроменькая. Был сын Федька, мой одноклассник, который постепенно отстал на несколько лет. Его не переводили в следующий класс, потому что он был дурак. Так и звали его во дворе – Федька-дурак. Всегда сопливый, с безрадостной задумчивой улыбкой от уха до уха, он шатался по двору один, скучный, как последний осенний лист. Его редко принимали играть, но принимали, и вот почему.. .

Дядя Ваня подвесил качели для сына – толстая веревка была привязана к рельсу, выходившему из стены их квартиры на последнем этаже чуть ниже окна. Качели легко убирались наверх, когда катанье заканчивалось, становились недосягаемыми и так же легко слетали вниз, когда Федька этого хотел. И вот он катался, а мы стояли, смотрели на него и умирали от зависти. Он раскачивался, вытянув вперед ноги с синими лодыжками, торчавшими из драных ботинок. Он летал над всеми нами, стоявшими внизу и дружно поворачивающими головы вслед траектории полета. Иногда он плевал на нас сверху. А мы все равно стояли. Это были минуты его триумфа. И нередкие. «Федя, дай покататься!» Он нас как бы не слышал и продолжал парить над нами. «Ну дай хоть разок!» – канючили мы по очереди. И он вообще-то давал, но замышлял при этом дежурную гадость. Раскачивал качели так, что сидящий начинал вопить от боли, ударяясь о стену, а Федька раскачивал еще сильнее, пока бедняга, изо всех сил пытаясь притормозить, не падал на землю и, с воем потирая ушибленные места, плелся к себе в подъезд, где продолжал размазывать слезы по щекам, не ожидая никакого сочувствия. «Так тебе и надо, не лезь к дураку!» – был припев наших бабушек. А мы в этот момент предательски радовались: место освободилось .

Ждали, заглядывая Федьке в глаза, кого он выберет покататься, радостно усаживались на доску меж веревок и начинали с упоением раскачиваться, пока дурак не хватался за веревку, собираясь повторить свой излюбленный трюк. Тут надо было вовремя соскочить, а иначе пойдешь выть в тот же подъезд. Желательно успеть показать Федьке язык, покрутить пальцем у виска и крикнуть «придурок лагерный». Это почему-то особенно сильно его злило, но он не мог оторваться от качелей, не мог их оставить и погнаться за обидчиком – на веревке тут же повисала стая маленьких обезьян, руками и ногами отбивавшаяся от него. Веревка иногда не выдерживала веса ватаги, и качелей потом долго не было. Жди, когда дядя Ваня вернется трезвый и починит.. .

Федьку папаша лупил нещадно.

Я слышала, как тетя Глаша, вытирая глаза краем косынки, тихо рассказывала моей бабушке, встретив ее на тропе в баркесу:

«Ой, цёця Люба, ён жа сумашэччый. Как напьецца, так Федьку лупить пачом свет .

Той плача, бедненьки, вырываецца, а ён злой, и усе пьець и пьець, пьець и пьець .

Хоць бы здох ужо… Федьку жалка – паследния мазги вышыбець…» Бабушка Алла Никитина только вздыхала в ответ и голову опускала, как будто это она Федьку била. Встретить дядю Ваню трезвого и поговорить с ним было почти немыслимо, а с пьяного что возьмешь... Да и боялась она его не меньше, чем все .

Я не помню бабушку злой или сварливой – ее оружием, как я сейчас понимаю, было молчание. Молчанием она объясняла все папе, маме и мне, когда особенно провинюсь. И всем потом было стыдно за срывы и грубость. А мне-то уж как!

Я часами отлеживалась под родительской кроватью, следя за бабушкиной ногой в клетчатой тапочке, давившей на чугунную педаль старой зингеровской швейной машинки. И длилось это целую вечность. До прощения: «Ладно, я верю, что ты больше не будешь» .

Время в моем детстве было другим, очень неровным. Иногда за несколько часов можно было сотворить небо и землю, столько отчаянного ожидания оно вмещало в себя. Я помню движение стрелок на больших настенных часах... Как мне хотелось повиснуть на маленькой и тянуть, тянуть ее вниз, чтобы скорее открылась дверь и вошла наконец мама. А иногда времени катастрофически не хватало – я за весь день не успевала прочесть положенные мне двадцать страниц в книжке с большими картинками, и это означало, что оставшиеся десять или пять перелетали на завтра, за счет прогулок, разумеется. Бывало, я исчезала со двора на «чуть-чуть», а возвращалась как раз к разборкам – все уже шли с работы. Как же так, думала я, ведь только что вышла за ворота, а уже вечер? И тогда хотелось повиснуть всей тяжестью на маятнике и удержать его на месте: пусть папа не придет домой еще долго и не узнает, что я натворила. О, если бы я в критические моменты той моей жизни не млела от страха или не изнывала от нетерпения, а сосредоточилась, то наверняка открыла бы теорию относительности времени и, кто знает, может быть, пространства, а может, закон относительности вины… Однажды – думаю, это была пятница, потому что бабушка раскатывала тесто для булок и куханов (коржиков с корицей) на большом круглом обеденном столе в комнате, – свершилось нечто невероятное: трезвый и угрюмый дядя Ваня выносил помойное ведро. Бабушка заметила его плывущую над оконной занавеской фуражку и уже не отрывалась от окна, распахнув створки пошире. На улице резко потемнело – собиралась гроза, бурунчики пыли, как балерины, вертелись и гонялись друг за другом .

Бабушка отловила эту акулу дворового разбоя на обратном пути .

– Иван, подойди!

Тот послушно приблизился к окну и почти заслонил проем .

– Здравствуйте, тетя Люба!

Ответного приветствия он не дождался. Перед его изумленной физиономией закачалась скалка .

– Если я еще раз услышу, что ты бьешь Федьку или Глашу, – скалка на минуту зависла в воздухе, – знай: все, что у меня на душа, будет на твоей голова!

Она постоянно путала падежи, моя милая бабушка, – родным ее языком был идиш .

И скалка снова заплясала в маленькой, но твердой руке .

– А у меня на душа, Ваня, очень много и очень тяжело. Ты понял?

Баркеса 11 Он же сейчас убьет ее! Между ними только подоконник – стоит руку протянуть... Я вцепилась сзади в завязки бабушкиного передника, изо всех сил пытаясь оттянуть ее от окна. Вот сейчас! Хоть бы молнией его… Но гром не грянул, дядя Ваня не перекрестился. Улыбнувшись вялой Федькиной улыбкой, он кивнул и поплелся с пустым вонючим ведром в свой подъезд .

Бабушка задернула занавески, положила скалку на стол и пошла в кухню. «Айн, цвай, драй, финф», – бормотала она, капая в ложку валокордин, и запила его глотком воды. Вздохнула и сказала: «Бедный!»

– Почему бедный, бабушка? Ты ведь его не била .

– А что, богатый? – она глянула на меня как-то очень внимательно, бледная, прямая и непонятная. – Никому не рассказывай!

Я огорчилась, но решила, что Верке все-таки расскажу, но чтобы та поклялась, что никому не расскажет. Своей жизнью поклялась. А можно и моей. Я вообще-то всем рассказала бы про мою смелую бабушку – во дворе, как назло, в момент ее разговора с дядей Ваней никого не было, – но потом решила, что все равно ведь не поверят, смеяться станут надо мной .

А вскоре мне приснился сон, который я помню во всех его жутких подробностях до сих пор. Детские сны не забываются. У меня с десяток таких, которые мне бы хотелось «приснить» снова, чтобы еще разок уточнить детали, краски, проверить, не перепутано ли что в сюжете, заглянуть в те двери, куда не успела, потому что проснулась. Есть и такие сны, желанные, где мне хочется остаться надолго .

И такие, куда я приходила бы отдыхать на часок, в обеденный перерыв, например .

А есть сны, куда я захватила бы с собой пару полицейских, чтобы навели там порядок и сэкономили деньги на психоаналитиков .

Вот такой он, тот сон.. .

Я в квартире у Верки, которая живет над нами, на втором этаже. Мы играем с ней у печки, как обычно, и нам хорошо, может быть, потому, что мы едим наши любимые картофельные дранички, очень вкусные. Вдруг в какой-то момент я почувствовала, что во дворе кто-то есть. Кто-то очень большой и очень страшный .

Я его не вижу – боюсь выглянуть в окно, но мысленно отслеживаю каждый его шаг, чувствую каждое его движение по двору, пустому и хмурому. Этот большой человек кого-то мне напоминает. Точнее, напоминает мое состояние в присутствии этого «кого-то». И я уже поняла, кто он. Вижу, и Верка испугалась. А он чтото ищет, заглядывая во все окна, и даже в окна второго этажа – такой громадный человек. Вот он приближается к нашим, раскрытым. Гардина колышется, и вдруг огромная рука отодвигает ее и начинает шарить по полу. В окне появляется голова в синей фуражке с околышем. Мы с Веркой вжимаемся в угол за печкой, но рука приближается к нам, ощупывая половицы. Мы не можем позвать кого-нибудь на помощь, потому что не можем выдавить из себя ни звука, только рты раскрываем, как рыбы. Дядя Ваня протискивает огромные плечи внутрь Веркиной квартиры, вытягивает шею – хочет заглянуть за печку. Мы вжимаемся еще глубже, мы даже не дышим… Я задыхаюсь, я умираю от ужаса и невозможности вздохнуть – и просыпаюсь. Собираю последние силы и стаскиваю с лица ватное одеяло .

Какое счастье – дышать! Просто дышать, и все .

– Папа!

Алла Никитина

– Он на работе. И я убегаю, опаздываю. Вставай, умывайся!

Захлопывается входная дверь. Мама исчезла так же неожиданно, как появилась. Передо мной стоит Адка, смотрит, улыбается – уже одета, уже с куклой, тоже одетой. В доме пахнет картофельными оладушками – бабушка на кухне .

И никакого дяди Вани-великана .

Как это здорово все-таки – просыпаться. Это ведь как родиться заново. Я тогда еще не понимала, насколько многообещающим может быть каждое новое утро .

Вот такое, например: джоггинг, растяжка, душ, легкий завтрак и работа, работа .

И никакого телевизора с новостями, мыльными операми, боевиками и прочими глупостями – только то, что нужно здоровому духу. Это я твердо обещаю себе за первой чашкой кофе с первой затяжкой «Тайма»: завтрашний день начнется именно так. Только так! Хватит! Сколько осталось?. .

Какое счастье в это верить и этого ждать!

А в те времена мне перемен не хотелось. Хотелось тех же игр, тех же подружек, таких же трепетно-радостных встреч с ними. И чтобы папа и мама уходили с утра на работу, а бабушка оставалась дома. И чтобы все обитатели двора, все жуки, все камни, щепки, лопухи оставались на своих местах. И никаких перемен – моя жизнь была прекрасна априори1!

Имеется фотография. Мне девять лет. Мой день рожденья. Все дети нашего двора сидят за круглым столом в нашей комнате. Стол уставлен тарелочками с бабушкиными пирогами, леках и тейглах, бутылками лимонада. Я узнаю Федьку в чистеньком костюмчике с постриженным чубчиком. Он такой же, как все, один из нас, только улыбается наполовину, а глаза – грустные… Папа Если бы мой папа, подвыпив, однажды встретился во дворе с дядей Ваней, это было бы подобно столкновению поездов. Но небесный стрелочник постоянно разводил их, спасая от увечий физических, а нас – от увечий душевных. Спиртное действовало на обоих одинаковым образом – будило зверя, хищного и воинственного .

Папа, по расхожему определению, любил выпить. На самом деле, это не совсем точно: любят выпить те, кому от этого хорошо. Папе хорошо не было. Как я теперь понимаю, с некоторых пор хорошо папе не было никогда. Даже после того как, заперев прошлое в самый глухой чулан памяти, он, тридцатишестилетний, видавший виды мужчина, женился на красивой двадцатидвухлетней девушке, веселой и невинной до глупости.

Оба работали в областной газете «Витебский рабочий»:

папа – зав. издательством, мама – машинисткой. Это произошло через два года после войны, когда Витебск представлял собой большую груду руин и его предстояло реанимировать. Редкие здания, устоявшие под бомбежкой враждующих авиаций, были отданы под органы первой необходимости – обком, исполком, КГБ, Управление милиции и т.д. Газета была рупором всех этих органов, поэтому для нее и ее сотрудников тоже отыскали место: подвалы, пристройки, времянки

Априори – знания или черты, полученные до опыта и независимые от него .

Баркеса 13

в одном из дворов по улице Суворова, прямо напротив левого крыла городской ратуши, или каланчи, как ее тогда называли. Благоустройством издательских и типографских служб занимался демобилизованный ефрейтор Моисей Абрамович Красинский. Миша. Ничего больше ему не оставалось, кроме как зарыться в работу и пахать, пахать, а вечером выпить – и спать .

С войны Миша привез огромную немецкую пуховую перину и две пары добротных часов. Одни настенные, с боем, другие каминные. Оба их маятника я остановила много позже, когда мне стало не очень важно знать, который теперь час... Итак, трофейная перина, набитая нежнейшим гусиным пухом, предназначалась для того, чтобы выспаться наконец после четырех лет окопных нар. А часы – чтобы все-таки, несмотря ни на что, проснуться и жить дальше. Даже если во сне ты виделся с двумя маленькими дочками, одной пятилетней, а другой полугодовалой, и с женой, и с отцом и матерью. И совсем не хочется прерывать этот сон с его страшным продолжением в жизни – с гетто, душегубкой, расстрелом. Никого не осталось. Один. Жив только яблочный сад из его детства по ту сторону Двины. Но он туда никогда не больше войдет… Вспоминать прошлое папа не любил, и о том, что произошло с его семьей во время войны, не он мне рассказал, а мама, а потом, более подробно, его родная сестра, тетя Рая. Да, не вспоминал и не рассказывал, но когда я лет в четырнадцать с разрешения мамы избавилась от косы и сделала короткую стрижку, папа, увидев меня, оторопел, разозлился: «Уйди, я на тебя смотреть не могу!» Отвернулся и не разговаривал со мной много дней. И мама рассказала мне, что у бабушки Алты, папиной мамы, были длинные каштановые волосы, как у меня, и что когда я была совсем маленькой, папа любил меня причесывать .

Быть может, это был единственный уголек из прошлого, который согревал его. Но какое дело мне было тогда до бабушки, которой я никогда не видела, и до папиных переживаний! У меня были свои. Мне жутко хотелось походить на венгерскую актрису Мари Теречек из только что вышедшего на экраны фильма «Сорванец» – короткая стрижка, комбинезон, эдакая боевая и самостоятельная девушка-мальчик .

Папы были не у всех. Но детям нашего двора повезло. «А вот мой папа…» – и дальше шли рассказы об отцовских подвигах. Как же я была счастлива, когда однажды увидела, совершенно случайно, что мой папа вынул зубы изо рта. Он поймал мой оторопелый и восторженный взгляд и почему-то быстро отвернулся .

– Папа, покажи, как ты это делаешь. А как это? Покажи, ну покажи, ну пожалуйста! Ну только один раз! Это такой фокус? Да?

Я, кажется, спасла его .

– Да, это фокус, А про фокусы, про то, как они делаются, никогда не рассказывают. Это тайна .

И я решила, что мой папа – фокусник .

Во дворе мне никто не поверил. Я клялась и божилась. До слез. Моя компания заглядывала в рот друг другу и совала туда пальцы, но все попытки вынуть у кого-либо челюсть провалились. Меня осмеяли. А Вовка-Китаец заметил: «Зубы не вынимают, а выбивают или вырывают. Хочешь попробовать?»

Я оскорбилась. Я обиделась. На всех. И на папу. И на реакцию моих домашних .

А самое главное, папа смеялся и ничего не говорил, только пожимал плечами, Алла Никитина когда я напомнила ему наш разговор о фокуснике. Я сказала правду. Я это видела собственными глазами! Всего один раз, но видела!

О, если бы я знала тогда, что сказать правду вовсе не означает быть честным .

И что не надо обижаться, если в ответ тебя осмеют: правда – дело тонкое. И что замечание про выбитые зубы – не просто детская шутка, а вполне взрослое предупреждение. Но я родилась под созвездием Близнецов. Близнецы – известные болтуны, они не могут держать язык за зубами, их несет. И спасает только то, что они еще и плуты вдобавок, что не только болтают, но и убалтывают. Шахерезада родилась под этим созвездием. И барон Мюнхгаузен. И Пушкин. Но ему не повезло – не уболтал .

Дома меня постоянно учили говорить правду. И учили не болтать. А в итоге окончательно запутали. Все дети от рождения выдумщики, фантазируют, хвастаются – в общем, врут, что делать? Иначе им не выжить – все хотят, чтобы их либо заметили, выделили, обласкали и похвалили, либо чтобы наконец оставили в покое .

– Ты куда на ночь глядя?

– В баркесу!

– Писай в кладовке .

– Я уже большая .

Просто дома скучно. Еще не совсем темно. Я погуляю, Я посмотрю, кто во дворе. Я проверю «секрет». Я просто побуду одна. Что такого?! Я выхожу. Но кто ж отпустит меня одну в такое время в столь опасное путешествие? «Я вижу тебя насквозь и глубже!» – говорил обычно папа, когда мне так важно было соврать .

Предупреждение срабатывало: если бы я действительно соврала, было бы хуже .

Я бреду по тропе. Папа провожает меня. До самой деревянной двери. Зажигает папиросу. Я набрасываю крючок и остаюсь одна в темной уборной .

Я этого хотела?

Папа после работы и ужина, бывало, брал меня с собой прогуляться. Место, которое мы посещали довольно часто, нельзя было назвать детской площадкой .

Но он почему-то об этом не задумывался, а мне там нравилось. Это случалось, когда папа возвращался с работы в добром расположении духа, умывался, переодевался, и я, как собачка, заглядывая папе в глаза и подпрыгивая от радости, бежала к нему: «А что мне надеть?» Потом к бабушке – просила меня принарядить .

Бабушка при этом поджимала губы, ей все было ясно, но она не считала себя вправе вмешиваться .

Мы проходили через двор, дружно взявшись за руки. Ни на какую игру не променяла бы я нашу прогулку и, довольная собой – «Мы с папой идем гулять!», на глазах у завистливой стайки подружек переступала черту двора. Подворотня выпускала нас на улицу Суворова, при переходе которой папа сжимал мою ладошку сильнее: «Всегда внимательно смотри на дорогу, когда переходишь. Здесь спуск, машинам, особенно грузовикам, трудно тормозить. Ты поняла?»

Я, конечно, все поняла. Не стану же я ему рассказывать, что уже натренирована игрой под названием «на вшивость». Наша компания постоянно испытывала друг друга и держала в форме. Происходило это так: убедившись, что старшие заняты своими делами и никто из них не маячит в окне, мы выходили из подворотни на Баркеса 15 тротуар и, дождавшись приближающегося грузовика, смело бросались наперерез .

Нам вслед летела автоматная очередь мата, мы успевали увидеть перекошенное от испуга лицо водителя, и это вызывало особый восторг. Папа был прав – водители здесь не останавливались, и мы возвращались на исходную точку, довольные собой. «Вшивых» не было .

Итак, мы с папой переходили улицу имени великого русского полководца и, поднявшись к северо-западному углу ратуши, обогнув его, двигались по маленькой улочке Маяковского в направлении улицы Ленина. Шли мы минут пять, но за это время папа узнавал, какой хорошей я была сегодня в детском саду, что ела на завтрак, обед и полдник. Мы подходили к северо-восточному крылу ратуши, где находилось несколько магазинчиков, а на углу – три ступеньки вверх – пивная Пальмана. Это была конечная точка прогулки .

Маленькая пивная на пять-семь мраморных столиков пользовалась популярностью у местных мужчин. Разрядка после заводского гудка народу была необходима. Те, кому не шло «на троих» на лавке в садике Ленина, или «за углом», или во дворе на виду у соседок, кто не торопился «залить» какую-нибудь неприятность или просто утолить жажду, шли к Пальману на «пару пива». Вокруг каждой стойки занимали места сплоченные группки человек по пять, больше не вмещалось .

Такое братство было, я помню, только в ленинградском «Сайгоне», где вольный молодой народ, кучкуясь у таких же стоек, курил, тянул «автоматный» жидковатый кофе и болтал, болтал, болтал… У Пальмана царило единение, все здоровались друг с другом, угощали «Беломорканалом», «Примой», воблой. Под потолком висело плотное облако дыма, одинокая лампочка мерцала в нем подобно звезде в туче .

У прилавка, за которым сам Пальман в белой куртке закачивал из огромной дубовой бочки вожделенный нектар в граненые поллитровые кружки, топтались посланцы от столиков, и кружки эти с сугробами пены проплывали над головами и опускались на указанные места. Вслед за ними туда же припархивали тарелки с бутербродами с селедочкой, сыром или тушки вареных кроликов. Мраморная стойка имела две столешницы. Верхняя – для пап, а нижняя, видимо, для детей вроде меня – так, во всяком случае, мне казалось. Детей, правда, было немного, но всегда кто-нибудь составлял мне компанию, и мы вместе воодушевленно поедали папиного кролика, кусочки воблы, а иногда бутербродики с черной икрой, милостиво спущенные сверху. Отцы семейств брали своих отпрысков с собой, когда их не с кем было оставить дома – мамы работали во вторую смену, давали пятилетку в четыре года. Здесь мы, детсадовские, здоровались, как взрослые, за руку, здесь образовался некий закрытый детский клуб посвященных .

Никогда нам не было скучно или некомфортно в этом душном, гудящем басами полутемном помещении. Наоборот, мы блаженствовали у родительских колен .

Наверху за столиками загрузка шла полным ходом, а мы пировали внизу, обменивались фантиками, монетками, пустыми гильзами. Разговоры взрослых прерывались иногда папиным «ш-ш-ш-ш!». Это означало, что кто-то по пьяни съехал на неформальную лексику, и тогда уши наши сами собой навострялись в ожидании уловить что-нибудь интересное. Мы переглядывались, понимающе хихикали и пытались предположить, что было сказано. Ох, что мы там произносили! Если бы бедный мой папа знал об этом, он не прерывал бы своих товарищей, а выволок Алла Никитина меня на улицу, доставил домой и выпорол. Но он так и не узнал, и это была моя маленькая победа .

«И что ты хочешь от своего старшего внука? – прочитав эти строки, скажет моя старенькая мама. – В кого он, как ты думаешь?»

Мой внук, рожденный в Иерусалиме и до поры до времени редко изменявший родному ивриту, окончив шесть классов начальной школы, перешел в школуинтернат. Это старое, добротное учебное заведение, выпустившее три поколения достойных граждан Израиля, превратилось со временем из маленькой учебной сельскохозяйственной фермы в большой цветущий райский сад, который окучивает еврейство всего мира. Сюда по специальной программе Сохнута съезжаются учиться шестнадцатилетние еврейские подростки из разных стран. Высокий уровень преподавания точных наук, спортивные залы, площадки, корты, огромный бассейн, собственная консерватория, расположение – самый центр Иерусалима – сделали школу популярной, и местным детям, чтобы попасть туда, нужно сдавать серьезные экзамены. Так вот, познакомившись с ровесниками из «Руссии», внук мой подружился с ними и перешел на русский. Но какой! Словарь Владимира Даля под редакцией Бодуэна дэ Куртене мог бы обогатиться и к двадцати тысячам слов и идиом русского мата прибавить солидное количество изощренных ругательств из 21-го века.

Я, слыша, как они общаются между собой, увядала:

этого ты хотела своему внуку? Но парень вырос, и уже он говорит «ш-ш-ш-ш!», когда после бутылки пива у кого-нибудь из его одноклассников вылетает нечто из лексикона пивной Пальмана .

О посещении пивной Пальмана я никому не рассказывала. Что-то мешало мне хвастаться хотя бы перед той же Веркой. Может быть, улавливая какие-то разговоры взрослых, я угадывала отношение к подобным местам в тогдашнем списке развлечений «приличных» людей. В родительских перепалках звучали имена и фамилии папиных коллег, о которых мама ультимативно заявляла: «Я не желаю видеть их рядом с тобой», – а мне очень хотелось понять, чем же эти дяди так нехороши. Они всегда улыбались мне, гладили по голове, говорили папе: «Похожа на тебя, как две капли воды», – угощали леденцами и воблой. Мне они нравились – все были веселые и разговорчивые. Однажды мама громко объяснила папе причину своего нежелания видеть «их»: «Потому что они умеют пить, а ты – нет!»

Папа отреагировал нервно – ушел из дома. Видимо, в ту же пивную. А я спросила маму, почему она думает, что папа не умеет пить. Кто вообще не умеет пить?

Даже я умею! Даже Адка – она как раз только научилась самостоятельно держать кружку. Мама внимательно глянула на меня, как будто первый раз увидела, закусила губу, отвернулась и расхохоталась .

Много позже я поняла, что «уметь пить» – это действительно надо уметь. Вот советские разведчики в советских фильмах вели себя после выпивки так, как хотелось моей маме: бутылка водки – и ни в одном глазу! А в жизни все мужчины страдали и каялись, каялись и напивались. К нам в гости иногда приходила странная пара... Самоотверженная и любящая жена всячески старалась спасти от перепоя своего мужа. Во время застолий она садилась только рядом с ним и, пока гости произносили тосты и чокались, быстренько заглатывала содержимое своей рюмки, а когда рука мужа зависала в воздухе, чтобы, как положено, чокнуться, Баркеса 17 она ее так аккуратненько наклоняла и половину отливала себе. Финал был всегда похожим – когда эта тетя после праздничного ужина, встав из-за стола и надев шляпку, направлялась в баркесу, то непременно валилась где-нибудь по дороге и что-нибудь себе разбивала – то скулу, то колено, то локоть. Ее потом всем двором поднимали, водружали на прическу помятый головной убор и вели к расстроенному мужу, а та, рыдая, говорила ему: «Как я рада, Гена, что это случилось не с тобой!»

Моя мама гордо констатировала: «А я так не могу!»

Прогулки с папой в наше любимое заведение закончились неожиданно драматично .

Однажды – это было незадолго до Нового года – снега навалило выше колен .

Его вносили прямо к Пальману на валенках, и там в тепле он быстро превращался в лужи. В одной из таких луж мы втроем радостно топтались, когда на нижнюю столешницу спустили сверху пару кружек пива – над нами праздновали прибытие копченого леща таких размеров, что столик пришлось слегка расчистить. Лещ этот и нам достался, и оказалось, что с холодным пивком он несравнимо вкуснее .

Одну кружку мы осушили довольно быстро. Вторую просто не успели – чья-то рука подняла ее наверх. Нам было так весело и хорошо, что… Впрочем, этого я уже не помню. О том, что случилось потом, мне рассказывала мама. А произошло следующее… Прикончив леща и пару пива, папа со мной и друзьями направился в сторону нашего двора в ближайший сортир, т.е. в нашу баркесу. Меня, как обычно, он подвел к подъезду со словами: «Скажи маме – я скоро…» .

– Дверь открывается, и входишь ты. Весела-я-а-а! Ты пела песни, танцевала, кружилась, потом вдруг повалилась под стол и тут же уснула. А утром температура 40! Вызвали врача – оказалось, двустороннее воспаление легких. Еле выходили. Я думала, я его убью, папу твоего!

Недавно мне рассказали грустную историю о бабушкиной сестре Саре, умершей в 24 года от скоротечной чахотки и оставившей сиротами троих детей. Она выпила бокал холодного шампанского на каком-то званом мероприятии с танцами. Шампанское преподнес Саре сам городской голова – это был приз «за красоту!». Приз эту красоту и убил. В начале 20-х не существовало спасительного антибиотика пенициллина, и молодую еврейку Сару, прежде вряд ли пробовавшую алкогольные напитки и в порыве счастья опустошившую бокал, не спасли. А во времена моего детства антибиотиками шпиговали уже всех, кто кашлял, и холодное пиво не причинило мне смертоносного вреда .

Случай с неудачной дегустацией пива, однако, сильно повлиял на наши с папой отношения. Общение по дороге было хоть и коротким, но вполне задушевным .

Со временем, уверена, он задавал бы мне вопросы не только про еду в детском саду, хотя трудно представить, что его могло интересовать. Но и молчать можно хорошо и дружно. Главное ведь рядом идти. И не важно, куда. А я оказалась слабачкой, выпала из связки. Он, видимо, сильно раскаивался, что не досмотрел. Был бы у него сын… Ведь он явно мечтал о сыне… Может быть, поэтому мне всегда Алла Никитина хотелось быть мальчиком. Впрочем, мне постоянно хотелось быть кем-нибудь другим и сразу всеми .

Прогулки наши все же продолжались. Правда, по другим маршрутам .

Папа обычно вспоминается мне на фоне зимы. Позже я поняла, почему он не любил вечерами сидеть дома: ему не хватало воздуха. У него обнаружили эмфизему легких, она медленно пожирала их, легкие отца не выдерживали паров бензина, осевших там еще с войны, и дыма папирос «Беломорканал». Он много курил, а в тесноте нашей маленькой квартирки с закупоренными на зиму окнами это было невозможно. Отсюда и вечерние прогулки после работы. Он брал нас с Адкой в город, а уж некурящим на фоне городского пейзажа я его не помню .

Мама оставалась – всегда находились дела по дому: стирать, гладить. А если нет, то почитать, наконец, у теплой печки. Это она любила и рада была побыть одной, тем более что в ее ведении оказалась редакционная библиотека с собраниями сочинений мировой классики, и она их читала и перечитывала .

Аду сажали в санки – малышка, укутанная в шубку и платок, с трудом передвигала ноги в валенках, – и мы шли на Ленинскую смотреть, как работает снегоуборочная машина. Это чудо техники тогда только появилось в городе. Огромные металлические лапы загребали снег с проезжей части на транспортер, который полз по нему вверх и падал прямо в кузов подъехавшего грузовика. За машиной шла толпа зевак и обсуждала достижение советской индустрии. Мужчины при этом размахивали руками и курили. У всех были одинаковые шапки-ушанки, шарфы и варежки .

Снег валил крупный, щедрый, было светло, как днем, неба не видно. Мы медленно двигались за снегоуборочной машиной к площади Ленина – там украшали огромную елку к празднику. И вот возникала еще одна интересная машина, в выдвижной корзине которой стоял дядечка в бусах и гирляндах, с большими стеклянными шарами в подвешенных коробах. Корзина эта поднималась на разную высоту, и елка постепенно обрастала игрушками. Во дворе потом можно было похвастаться всем, кого папы с собой не брали вечерами на прогулки: а мы видели, как украшают елку. Какая все-таки радость рассказывать друзьям что-то интересное! Все на тебя смотрят и слушают, ты в центре внимания.. .

К тому времени отец работал уже на заводе заточных станков шофером. Его карьера в издательстве завершилась в 1952 году: «Прости, Миша! Ты же знаешь, как я ценю тебя! Я знаю, что лучшего заведующего издательством я не найду. Но я вынужден тебя уволить. Сам понимаешь почему…»

Я не знаю, как папа отнесся к произошедшему, никогда мы об этом не говорили. Наверняка понимал: многих евреев тогда уволили с работы, а некоторых посадили. Слова главного редактора воспроизвела мне мама. И ситуацию обрисовала:

«А что редактор мог поделать? Он и так его держал до последнего, пока письмо в обком не пришло, что в стране еврейский террор, а главный редактор областной газеты товарищ Курочкин Моисея Абрамовича у себя в начальниках держит. Ну, Василию Ивановичу ничего не оставалось: или папа, или он…»

И папа сел за баранку .

Баркеса 19 Мне нравилось, что мой папа водит такой большой – полуторатонный – грузовик. Иногда он заезжал во двор, и тогда все наши пацаны и девчонки собирались вокруг. Он всех катал. Сажал в кузов, делал круг и довозил до конца подворотни .

А я держала про запас крикнуть обидчику: «Вот расскажу все моему папе, и он не покатает на машине!» Это придавало уверенности – все-таки чего-то стоишь, хотя бы круга по двору в кузове грузовика. И еще я была уверена, что, когда подрасту, а это случится очень скоро, может, даже в следующем году, папа обязательно – так он обещал – научит меня водить машину, и я сяду и поеду куда глаза глядят .

Даже за город. Быстро-быстро .

Каким-то образом мое желание стало осуществляться во снах. Вернее, в одном и том же повторяющемся сне, которого я начала бояться .

Я в кабине папиного грузовика. Еду. Все быстрее. Мне хорошо, хочется смеяться. Я кручу баранку и смотрю в окно. Улетают назад сначала дома, прохожие, потом деревья и кусты. Разгоняюсь быстрее. Мне еще лучше. Окно открыто, ветерок обдувает. Я долго еду счастливая. Но в какой-то момент начинаю понимать, что не могу остановить машину. Я впадаю в панику, дергаю за рычаги – не помогает. Вижу впереди обрыв, и сбоку тоже. Я кричу, я мечусь. Я лечу в пропасть .

И просыпаюсь в ужасе .

Возможно, это был вещий сон. Сон-предупреждение, навсегда, как оказалось, запомнившийся, несмотря на то что не видела я его, пожалуй, с отрочества – он исчез вместе с папиным автомобилем, который спустя какое-то время заменил автокар .

Бродя по моему Саду, иногда нахожу в разных углах его некие знаки с указателями в прошлое и будущее одновременно. Это значит, надо смотреть вверх, и я возвращаюсь к одному из ключевых эпизодов моей жизни, где влияние пристального внимания сверху, можно сказать, вождение за плечи, особенно ощутимо. Детский сон предупредил меня во взрослой жизни .

Я легко окунаюсь в те моменты, где сила желания затмевает все «за» и «против», отметает их, отшвыривает с особой злостью. Так было с мечтой о велосипеде в раннем детстве, так было и в возрасте весьма солидном, в новой жизни в новой стране, где машина – не роскошь. Мною овладело маниакальное желание немедленно научиться водить, переключить жизненный ритм на другую скорость и успевать больше. Я много работала, хотелось поскорей начать. Пока желание набирало разгон, друзья осуществляли такие же планы весьма успешно: садились за руль и катили куда-нибудь к морю или в горы, прихватывая и меня .

И вот однажды, в тот самый день, когда все намеки и приметы, предостерегающие от поездки, были с пренебрежением отброшены, мы перевернулись на новенькой «субару», за рулем которой сидел не слишком опытный, но веселый водитель. Среди пассажиров была и моя дочь, а в ней уже шевелился мой первый внук .

Все, что произошло тогда, вижу фрагментами: снизу, сбоку, сверху, изнутри .

Вижу, как лихо мы огибаем край озера Кинерет, а над нами – Голанские высоты с парящими орлами. Вот поворот на древний город Гамла на хребте высокой горы, напоминающий горб дромадера. Стоит невыносимая влажная жара, и я достаю из пакета большую синюю виноградную гроздь. Угостив пассажиров, протягиваю Алла Никитина водителю: «Хочешь?» – «О, да-а!» Он оборачивается. Рука тянется к пакету. И тут вдруг что-то происходит: рывок туда, сюда, машина виляет по шоссе, прыгает в кювет, летит к скале и, перевернувшись дважды, обрушивается в огромную лужу у ее подножья .

Интересно следующее: в середине лета в Израиле луж не бывает – нет дождей, сушь, земля трескается. А тут вдруг, как по заказу, кто-то постелил болотце, запах которого преследовал меня потом несколько лет, и если бы не оно, нас просто размазало бы по камням .

Машина, перевернувшись дважды, легла на брюхо и погружалась в жижу, пока не уперлась наконец колесами в дно. Все, кто сидел у дверей, охая и отплевываясь от грязи, выбрались через окна наружу. Я же осталась лежать внутри – боль в спине не давала шевельнуться. Во время кувырканий машины сидящая справа подруга Оля и сидящая слева дочь Юля по очереди валились то на меня, то на дверцы машины, ребра мои трещали, позвоночник хрустел, руками и головой я ввинчивалась в крышу…. Потом, когда все замерло, я взвыла от страха и боли. Но, заметив, что выжили все, а моя Юля ловко нырнула в окно, я оправилась от шока, нашла положение, при котором боль была не так сильна, и наблюдала за происходящим в ожидании помощи. Интересное это было зрелище. Дамы, сидящие в машине, были в купальниках, а мужчины в плавках – мы недавно охладились в озере и собирались еще раз окунуться, пока шоссе шло вдоль воды. Болотная жижа немедленно окрасила наши тела в черный цвет с зеленым отливом от пяток до макушки, и все стали похожи на актеров из Черного театра. Под палящим солнцем грязь быстро засохла, и снять эти костюмы оказалось непросто .

В окно я видела, что машины останавливались у обочин по обе стороны шоссе и к нам валил народ. Оставалось только удивляться, где был весь этот транспорт, когда «субару» виляла из стороны в сторону, рискуя врезаться во встречный автомобиль или быть смятой идущим следом за ней. «Скорая» наперегонки с полицией уже неслась из Тверии. Душевная публика, не теряя времени, приступила к раздаче советов пострадавшим .

А дальше – «Мистер Питкин в больнице»… Как меня вытаскивали из машины – не помню. Зато хорошо помню, как погрузили на складную каталку, надели гипсовый воротник на шею и стали толкать к шоссе. И вдруг, почти у цели, каталка сложилась, и я сделала мостик, болтаясь на перекладине головой вниз .

«А-а-а-а!» – не только я вопила, но и все вокруг. Такой трагический греческий хор .

Парамедики немедленно отреагировали: ухватив под мышки и за ноги, бережно положили меня на асфальт. И тут я взвыла еще громче – дорожное покрытие раскалилось от жары, как сковородка в аду. Немедленно подскочили четыре черта и стали запихивать под мою спину бумажные носовые платки, услужливо протянутые окружающими. «Вы идиоты! – кричал самый тощий черт голосом Юли. – Она же голая, а асфальт кипит!» Ребята в белых халатах снова не растерялись, ухватили меня подмышки и за ноги и так стояли, пока бросившийся на помощь народ не обнаружил в «скорой» носилки, куда они меня и плюхнули, усталые, но довольные .

В машину на параллельные нары пригласили Юлю, у которой из раны на руке капала кровь .

– Мама, ты жива?

Баркеса 21

– А ты?

– Да, но мне так не хватает моей кинокамеры, она осталась в багажнике, а к нему не подобраться. Такие кадры пропадают!

Удивительно, но мы страдали по одному и тому же поводу – от невозможности запечатлеть случившееся .

– Ты только посмотри на нас! Зачем было выживать, если не ради таких кадров, ведь никто же не повери-и-ит…

– Юля, кончай, я не могу смеяться, спина болит .

Юля тряслась от нервного смеха, всхлипывая и стеная, и слезы черными каплями струились по вискам в уши .

Дальше – больше. Меня на каталке вкатили в узкий стеклянный коридор больницы «Пурия», и больные, сидевшие с родственниками вдоль по лавочкам, по мере продвижения нашей процессии поочередно открывали рты. Две статуи из вонючей грязи – одна лежачая, другая ходячая – произвели настоящий фурор, и к санитарам бросились с расспросами. Тогда находчивые ребята быстро накрыли меня белой простыней, как покойника, и стали толкать каталку с наиболее возможной для них скоростью .

Прибыли .

«Рентген! Но сначала помыть!»

Молодой энергичный врач достал носовой платок и не отнимал его от носа, пока меня не увезли в моечную. Там две задумчивых сестрички, намочив тряпочки, начали, болтая и не спеша, стирать с меня черный илистый панцирь. И как же они удивились, поняв, что работа почти не движется! Тогда одна из них, видимо, более смышленая, чтобы ускорить процесс, закрепила на кране шланг толщиной с брандспойт и направила на меня. Мощная струя грязной воды, скользнув по ногам и животу, захватив с собой ил, шарахнула мне прямо в нос и в рот. Я пыталась мотать головой, но шея, закованная в гипсовый воротник, не позволяла уклониться от неминуемой смерти. Из последних сил я двинула по шлангу ногой, и дурища испуганно остановилась .

«Ты что делаешь? Я тебе что, машина?» – хрипела я, отплевываясь .

«А-а, – протянула она, – ат русия! Сима, ма и роца? Тишали ота!» – крикнула смекалистая сестричка в дверь коридора и застыла в ожидании перевода .

Понадобилось больше месяца, чтобы встать на ноги. За это время было о чем подумать. Главный вопрос – что делать с деньгами, которые адвокат пообещал выбить из страховой компании .

– Радуйтесь! Вы первосортная больная, потому что совершенно здоровы! Вы даже не знаете своего семейного врача. Поскольку это первая серьезная травма, вам полагается весьма солидная сумма, и я об этом позабочусь. Купите себе две машины «люксус»!

Мне действительно выплатили через несколько лет крупную компенсацию – за это время я попала еще в одну аварию и чудом осталась жива, так что две страховые компании постарались. Но машину не купила. Я снова и снова вопрошала Бога, пытаясь понять, чего он хочет от меня, подвергая смертельным испытаниям и осыпая деньгами. Что я должна делать с этой суммой? Купить авто, получить права и воплотить в жизнь наконец детскую мечту? Или вспомнить дурной сон, Алла Никитина который он крутил мне несколько раз, и забыть о машине навсегда? Перестать в конце концов быть рабой всех своих «хочу-у-у-у!»?. .

Я никак не могла принять решение, пока однажды оно не свалилось само .

Я села в новенький джип, самоуверенный, как бронетранспортер, – его недавно купил и объезжал мой хороший знакомый, – чтобы по дороге обсудить возможность покупки в будущем точно такого для себя. Но только мы двинулись в путь, как навстречу из-за поворота выполз трейлер, и мы едва не воткнулись в мощный бок с гигантскими фотоапельсинами. Все немедленно прояснилось: внутри громовым голосом прозвучало: «Забудь о машинах!»

Я так и сделала. Деньги вложила в отличный, то есть правильный подарок себе и Юле – до сих пор работают. И аварии кончились. Очень надеюсь, что навсегда .

Так что полезно помнить сны и вникать в их содержание. Без всяких сонников .

Просто войти и прогуляться по дремучим закоулкам своего Сада – ответы там .

А ведь он, этот Сад, есть у каждого. Вот уж действительно безграничная вотчина, «неведомый мир величин», где прошлое, сны, мечты, фантазии, открытия, озарения – твое и только тебе подвластно. С тех пор как я обнаружила его, география моей жизни расширилась беспредельно. Пространство перестало быть трехмерным, а время – подчиняться часам. Если верить, что мы – Б-жья частица, что мы Ему подобны, то только там, в этом Саду, который есть неотъемлемая часть нашей сути. Созидай, разрушай, лицезрей, суди. Там возможно все, что желаешь .

А самое главное – там живы все дорогие тебе люди и вещи. Никто не умер, ничто не исчезло .

Знаю: распрощавшись с этой жизнью, я просто войду в мой Сад, замкну калитку и выброшу ключ .

Сила желания Однажды я услышала, что родилась в рубашке .

Возвращались мы с папой домой из детского сада. Как раз в ту пору меня обуревали страсти по «Орленку» – велосипед с таким названием купили соседу Славке. Как мне хотелось иметь такой же! Славка давал покататься, но всего один круг по двору. Двор-то маленький, только сел, пару раз крутанул педали – и уже слезать. Но Славка закрыл для меня прокат после того, как я, виляя рулем и не умея остановиться, въехала сзади между ног какому-то шедшему в баркесу дядечке. Тот так орал, что я бросила несчастный велик на землю и убежала прятаться домой .

Я мечтала об «Орленке» днем и ночью, рыдала в подушку, грызла ногти, перестала есть и соображать. Я хотела! И ничего с этим не могла поделать.

Я умоляла родителей купить мне велосипед, а они каждый раз находили какие-то глупые доводы:

– Здесь кататься негде, а на улицу я тебя не выпущу! – это мама .

– Учись хорошо, как Славка, тогда и тебе купим, – это папа .

– Но ведь я еще в детском саду! – возмущалась я

– Вот именно! Но на будущий год пойдешь в школу. Окончишь первый класс на отлично – и мы купим тебе на день рожденья… что-нибудь .

– А-а-а! О-о-о! Купите велосипед, ну пожалуйста-а-а!

Баркеса 23 Я обиделась на всех и очень себя жалела. Упорно пыталась возводить стенку между собой и родителями. Мне, помню, нравилось возвращаться к одной и той же мысли: как же я одинока, как несчастна и как хорошо было бы умереть и так всем отомстить .

И вот однажды мы идем мы с папой из детского сада дворами, срезая путь .

Он впереди, я сзади, на расстоянии – мол, и сама могу дойти, никто мне не нужен… Вдруг папа резко оборачивается, глаза страшные, подлетает ко мне, хватает за руку, и я лечу за ним в сторону. В это время рядом рушится наземь деревянный столб, цепляясь всеми своими проводами за крыши каких-то строений, обламывая ветки деревьев. Так неожиданно… Я ничего не понимаю. К нам приближаются другие прохожие, и папа машет им: не подходите! Провода шевелятся у моих ног .

– Не трогай ни в коем случае! В сторону! Все в сторону! – кричит папа. – Убьет током! Задержите людей, я позвоню в аварийную службу!

Он, не выпуская моей руки, несется к телефону-автомату .

Все обошлось. Но папе это стоило нервов. Дома он рассказал, что уловил вдруг странный звук за спиной – треск дерева, каким-то чудом понял, что происходит, обернулся и увидел, как подгнивший старый столб электропередач наклоняется и падает прямо на меня .

– Она родилась в рубашке .

Это про меня .

– Как это? Такого не бывает, дети рождаются голыми .

– А ты в рубашке, – смеется мама – акушерка приняла тебя, подняла и показала мне: «Девочка у вас! В рубашечке родилась! Счастливая будет!»

Столб, который я призвала на свою голову, был поставлен известным витебским купцом первой гильдии Израилем Вульфовичем Вишняком за сорок лет до моего рождения. Вишняк получил подряд на освещение части города электричеством. Уважаемый всеми человек, он состоял членом особого присутствия Витебской казенной палаты, членом правления общества пособия бедным больным евреям, членом-соревнователем комитета народной трезвости и еще, и еще, и еще .

Но самое главное, он был председателем еврейского похоронного общества 1-й и 2-й части Витебска, куда входила и моя улица Суворовская. И уж если я мечтала о пышных похоронах, где «РЫДАЮТ ВСЕ!», этот добрый человек, думаю, мне бы их устроил, поскольку я, бедная девочка, была пристукнута его столбом. И наверняка выплатил бы моим несчастным родителям компенсацию, а моей сестре подарил бы «Орленок». Но это если смешать времена в моем Саду .

Все обошлось. Повзрослев, вспоминая этот случай и другие, ему родственные, я поняла: если ты слишком хочешь чего-то – получишь. Ты готова была умереть и так отомстить родителям? К твоим услугам давно приготовленный столб. Или кирпич. Или грузовик… Сила желания, как ураган. Так завертит – не выбраться .

Хоти осторожно .

Чем взрослее я становилась, тем меньше мы с папой понимали друг друга .

Я вычерчивала свою траекторию жизни. Ему она не нравилось. Боялся чего-то?

Не знаю. Может, я действительно была его кривым зеркалом? Мы разбежались на слишком большое расстояние и на слишком долгое время .

Алла Никитина Сегодня я понимаю, какова цена непочтительного отношения к библейскому учению и одной из главных его заповедей: Чти отца твоего и мать твою, дабы продлились дни твои на земле, которую Яхве, Бог твой, дает тебе (Исх. 20:12) .

Я ве, Она стоит под номером пять, раньше, чем заповедь «не убий». Может быть, потому, что не «чтить» – значит «убить». Убить в себе. И в наказание сократить дни свои на земле. Я сократила. В ретроспекции. И получила в отмщение обрубок дерева, которое называют генеалогическим. Я ничего не знаю о своих предках .

Общение наше состояло, как правило, из трех слов: «Как дела?» – «Нормально!»

Наказание свершилось. И наказана не только я, но и последующие поколения, от меня идущие .

Имеется слабенький оправдательный момент. Я боялась его спрашивать, зная, через какие муки он прошел и как упорно молчит об этом. Но ведь можно было напрячься и как-то аккуратно, не задевая больные точки, вызвать ему приятные воспоминания. Я ведь профессионал .

Но этого не случилось .

Да, еще была тетушка Рая, папина родная сестра, младшая. Можно было ее поспрашивать. Но именно ее я внутренне отвергла. Тоже, значит, убила, следуя лживой заповеди «абстрактного гуманизма». И только спустя много лет поняла, насколько была незнакома с самой собой, какими поверхностными были представления мои о выборе, о принципах, о границах между правдой и неправдой, о добре и зле .

Тетушка с мужем приезжали к нам очень редко. Я видела ее, может, раза дватри. Они жили в далеком Ленске, прямо на берегу реки Лены, где зимой, по словам их сына и моего двоюродного брата Эдика, «плевок замерзает на лету». Их сослали в Якутию после войны по чьему-то навету. Потом, правда, реабилитировали и даже фотографии в каком-то из партизанских музеев повесили, но в Белоруссию они уже не вернулись – «не тот климат». Родили пятерых детей, выстроили большой двухэтажный дом с приусадебным участком и теплицами, где, по гордому замечанию дяди Вани: «Помидоры у нас с голову младенца! У нас у первых в городе. И все – Рая. Она держит дом и хозяйство в кулаке. Дети шелковые». Кулак у тети Раи такой маленький, что муха едва поместится. А она сама – ну прямо постаревшая барышня пушкинских времен. Волосы черные с блеском, без седины, на прямой пробор, лицо – точно перышком выписано, изящно вырезанные тонкие ноздри, брови смоляной дугой, маленький рот. Красавица! Правда, располневшая .

Какой она была, можно представить себе, рассматривая фотографию ее младшей дочери, двадцатилетней учительницы Наденьки. «От женихов отбоя нет, но она скромница!» – сказал отец .

Красота тети Раи оказалась в прямом смысле слова убийственной. За несколько лет до войны она вышла замуж за витебского оперуполномоченного Ивана Ивановича Внаровского, родила сына Эдика. В июле 41-го немцы вошли в Витебск, евреев согнали в гетто. И вот тут все началось. 16 сентября 1941 года в местной газете «Вiцебскiя весцi» опубликовали объявление: «Усiм грамадзянам нежыУсiм доускага паходжання сурова забараняецца знаходжанне на тэрыторыi Гэтто .

Адначасова yciм жыдам забараняецца хаджэнне па няуказанай iм тэрыторыi. За парушэнне вiнаватыя будуць пакараны. Крымiнальны аддзел горада Вiцебска» .

Вiцебска» .

Баркеса 25 Семье пришлось разделиться: дядя Ваня – за пределами гетто, тетя Рая с сыном – внутри. Оставались еще родители, мои дед Абрам и бабка Алта. Их-то и перепрятывал каждую ночь русский зять, переводил из дома в дом, собираясь при удобном случае забрать Раю с Эдиком, зайти за стариками и увести в лес, где уже собирались такие же, организовывались для выживания, а затем и партизанской войны .

В тетю Раю влюбился полицай. Он ходил за ней по пятам, уговаривая жить с ним. Не знал, с кем имеет дело. Но быстро понял, что ничего не выйдет. Получив двойной удар – по яйцам и по самолюбию, пообещал, что отомстит. И отомстил .

Проследил, куда зять прячет родителей жены. В ту ночь, когда Рая с сыном и мужем подходили к дому, где их должны были ждать старики с уложенными в котомки вещами, готовые к побегу в лес, трагедия свершилась. Полицай с пьяной бражкой выволок стариков из подъезда и тут же расстрелял. Дочь все это видела .

Спас ее, полагаю, удержав от безумного порыва, маленький сын, и они втроем исчезли, не дав себя обнаружить .

Когда в 44-м Витебск освободили, начались полевые суды – разбирались с нацистскими приспешниками, которых было немало. Попался и влюбленный полицай-убийца. Тетю Раю пригласили привести приговор в исполнение, на что она, нисколько не робея, согласилась. Точным ударом маленькой, но сильной ножки, окрепшей в долгих партизанских переходах с ребенком на руках, она выбила скамейку из-под ног полицая с веревкой на шее .

Примерно так мне описали историю мести тети Раи. И я, вместо того чтобы подойти и поцеловать ее, решила, что она поступила бессердечно. Более того, страшный она человек, негуманный. Мы не общались. Правда, по другим причинам. Просто не виделись – я уже училась в Минске, а Внаровские приезжали в Витебск к моим родителям. Но я и не горела желанием встретиться .

Как же мне теперь стыдно вспоминать себя тогдашнюю. Убивают твоих деда и бабку, беспомощных перед вооруженными громилами. Убивают на глазах у дочери с младенцем на руках. Та видит и не может помочь. Поставь себя на ее место, хотя бы попытайся представить: каково жить с этим дальше? Может быть, только удар по скамейке и прервал этот кошмар?

Чтобы стыд возник, мне надо было увидеть взорванные автобусы в Иерусалиме, детские трупики с перерезанным горлом в соседнем поселении, тела школьников возле тель-авивской дискотеки, искромсанные взрывом мусульманского героя, спешащего к семидесяти девственницам... Не слишком ли много, чтобы понять: гуманизм – красивое слово, но к убийцам отношения не имеет .

Я не знаю, жива ли тетя Рая, хотя дожить до 120-ти – в ее духе. Может, и встретимся когда-нибудь, хотя бы в моем Саду. И вот тогда я подойду к ней, возьму ее маленькую ручку и поцелую .

–  –  –

ность разогнаться от подворотни по прямой, затем быстро лететь вниз и к концу ость пути, на подъеме, сбавить скорость, чтобы не вылететь в открытый космос. Катались мы под наблюдением взрослых, сооружая длинный поезд из санок, и это было настоящим счастьем единения. Мамы в валенках, подняв меховые воротники своих пальто, прятали руки глубоко в муфты, перебрасывались шутками, смеялись, любовались нами, подпрыгивая и вертясь, чтобы согреться. Они ведь были совсем еще молодыми, им, наверное, тоже хотелось вот так, как мы… Папы помогали тащить наверх санки. Мы валялись в сугробах и походили на снежных баб с размалеванными помадой щеками и морковными носами. Визг, смех, радость... Но это по вечерам и выходным .

Днем, когда родители на работе, «делать поезд» было опасно. Тот двор имел спуск покруче – тамошние пацаны оказывались в стратегическом преимуществе .

Их разведка доносила о готовности нашего санного состава к спуску, и, когда мы съезжали вниз, они, стоя на своих санках или на рогозе, рассчитав момент, стремительно неслись, чтобы врезаться в середину «поезда» и перевернуть все наши санки сразу. Мы оказывались внизу, в одной большой спутанной веревками куче, а они – сверху. И хорошо, если мы отделывались синяками. Иногда тропа эта покрывалась алыми пятнами… После легкой оттепели и следующих за ней заморозков по тропе можно было кататься на коньках или просто на ногах – до самой баркесы. Дух захватывало от скорости, которую развивали мальчишки. В такие дни возникали настоящие проблемы у наших родителей с выносом помоев, у бабушек и дедушек и у работников близлежащих артелей. Поход в баркесу превращался в сплошное кино с Чарли Чаплином. Стоны и охи пугали ворон, и те, громко каркая, взмывали на крыши или карнизы, с любопытством наблюдая оттуда, как тетенька или дяденька, рухнув на задницу, стеная от боли, ползет к баркесе. Когда мы, дети, подросли, вступили в пионеры и стали более сознательными, то организовали дворовую «армию спасения» посетителей нужника в такие дни. Я прослужила в ее рядах всего одну зиму, и мы переехали .

Конечно же, двор преображался в праздничные дни. Первое мая, Седьмое ноября, Новый год, 8-е марта... Прежде всего – запахи и ароматы. Они вылетали из всех форточек. Примусы и керогазы на общих кухнях гудели без остановки уже за несколько дней до красного числа в отрывном календаре. Бурлили выварки с бельем, клокотали кастрюли, туго набитые свиными и телячьими ножками для холодца, пыхали чаны с карпом, луком, лавром и английским перцем. Пузырилась в чугунах томатная трясина с голубцами. Топились печи, в них вырастали булки и пироги с маком, повидлом, изюмом, курагой, пахнущие гвоздикой леках и медовые тейглах. Все друг друга приглашали попробовать, «вдруг чего-то не хватает?», а на самом деле – продемонстрировать роскошь праздничных семейных пиров. Она доставалась с трудом – в те времена очереди за продуктами были частью нашей детской жизни и распорядка дня, никто и не думал протестовать .

Отстоишь – дома будут хлеб, сахар, мука, а потом гуляй себе. Остальное – свежая рыба, язык, тушенка в банках и другие деликатесы – «доставалось» или привозилось из московских командировок. Что-то выдавалось на производствах в особых пайках. Завторги, завбазы, завсклады, завмаги, завотделами были в особом почете – каста, а директор рынка – ну просто какая-то засекреченная фигура, Баркеса 27 глава Ордена. Даже продавцы и буфетчицы гораздо чаще облучались улыбками покупателей, чем близкие родственники .

Бабушка моя славилась умением готовить, и это спасало, потому что в нашей сильно поредевшей после войны и разбросанной географически семье завидной в коммерческом смысле родни не было .

Итак, жизнь в канун праздников можно сказать, густела – все были при деле ежеминутно. Мама обычно стирала в тазу гардины и гладила рубашки и платья «на выход». Бабушка, периодически меняя вахту у плиты на швейную машинку, варганила женской половине дома «что-нибудь освежающее» .

– Теть Люба, мне только встрочить беленький воротничок с кружевами…

– Где ты была раньше? Когда я теперь успею, Таня?!

Алешкина мама, окая и по-волжски растягивая слова, предлагала бабушке «забрать девок» к ней домой – дверь в дверь, трепала меня по щеке: «Будешь моей снохой?» Целовала в смуглый лоб Адку: «И ты тоже будешь?» – и подталкивала к выходу .

Я задумалась:

– А что такое «сноха»?

– Невестка. Ну, за Алешку-то замуж хочешь?

Тогда я еще замуж не хотела, потому что была маленькой, а маленькие не женятся, я это знала. Но позже, где-то в средних классах школы, я в Алешку действительно влюбилась и ответила бы на ее вопрос положительно – он стал очень симпатичным подростком, хорошо учился, был такой славный в своем сером шерстяном форменном, тщательно отглаженном костюмчике с широким ремнем, спортом занимался. А меня он вдруг перестал замечать. Я училась на класс младше, и вообще… Жили мы уже в разных концах города, тетя Таня была недосягаема – поделиться не с кем, даже Верке не расскажешь. Это ведь очень унизительно, когда ты в кого-то влюбилась, а тебя не замечают. В общем, так и пропала, прокисла во мне эта самая любовь .

Итак, вопрос, хочу ли я быть ее снохой, повис тогда без ответа. Но мне запомнился. И сегодня я могу на него ответить. Только слово «хочешь» в этом вопросе следует поменять на слово «можешь» .

Вот я беру тетю Таню за руку, и мы с ней выходим из комнаты дома номер 15 по улице Суворова, где голова к голове играют на большом ковре Алка, Алешка, Адка и Сашка, прямо в мой дремучий Сад. И попадаем в другую эпоху нашей жизни. И вот они, ответы. Как бы сами по себе существуют. Алеша, красивый юноша, выпускник военного училища, ведет в ЗАГС под руку свою бывшую одноклассницу Ирину Гаврилову. Несуетливая, не рыжая – русая, достойная отличница, с толстой косой до самой талии, она похожа на Родину-мать или на русское поле .

Эдакая девушка-песня. Девушка-Волга. Мне она всегда нравилась .

– Тетя Таня, – говорю я, – вот какая у вас сноха! Нравится?

Тете Тане нравится .

– А вон та девушка с лохматой стрижкой, под лестницей в курилке, с сигаретой в зубах и со своей подругой Кузей, у которой, присмотритесь, в руке бутылка «Ркацители» за 99 копеек, потому что Кузина очередь сейчас глотать кислятину .

глотать Да-да, та. Нравится? Это я, теть Таня! Нет, не вру, это я. Хотите, чтобы эта девушка стала вашей снохой?

Алла Никитина

–?

– Да нет, не такая уж эта девушка «я» плохая. Учится на факультете журналистики в университете. Почему пьет и курит? Да с горя. Через пару минут, по звонку, надо идти в аудиторию на лекцию по научному коммунизму, слушать очередного толмача, а у фрондирующих студенточек, начитавшихся Ремарка и Ницше, идиосинкразия к этой науке, вот и лечатся. А у Алешки с этим как? Наверняка все в порядке. Теть Тань, а теперь посмотрите в другую сторону. Пошли туда!

И я веду ее по Иудейским холмам мимо подсолнуховых полей и виноградных плантаций на восток, к себе, в поселение под Иерусалимом. Мы стоим на краю его, а на горизонте, всего в какой-то паре десятков километров, Иудейская пустыня .

– Огромно-то как! Изра ль это, говоришь, Алка? Вот уж не думала!

Израиль А потом – Эйлат. Мы в стеклянной капсуле лифта «Царицы Савской» устремляемся вверх, сквозь все этажи гостиницы. Прямо перед нами открывается – «Красота-то кака-я-а-а, Алка!» – бирюзовый залив Эйлатский, где слева по берегу, у подножья Эдомских гор, распласталась иорданская Аккаба, а там, где вершины плавно спускаются к югу, распрямляя горбы, начинается плоский рельеф Саудовской Аравии. Справа, в дымке, Египет и Синай .

– Алешка рассказывал вам, что бывал в этих местах? Когда? Ну, когда он стал военным советником, учил египтян убивать израильских агрессоров советским оружием. Не рассказывал? Ах, да, это же военная тайна. А сколько у вашей снохи детей? Вон они, двое, так похожи на Алешу и Иру. Все по формуле... Мне рассказывали, он в 90-м вернулся из Ирака с женой, был в нашей школе на вечере встречи. А давайте посмотрим. Вон они с Ирой .

– Где? Да это не он! Это не может быть он. Мой Алешка здоровяк, а этот еле ходит… Я спохватываюсь: что я делаю, зачем я ей ЭТО показываю?

– Ах, да, теть Тань, я ошиблась .

И я увожу ее в другое время и в другое место .

В 90-м году Алексей Шестаков, молодой сорокатрехлетний успешный военный, умрет от какой-то странной болезни. На традиционном сборе бывших учеников нашей школы они с Ирой встретят свою одноклассницу Майю, которая сообщит им, что на днях уезжает в Израиль. Ира схватится за голову: «Нет, Майя!

Куда ты едешь?! Мы только что вернулись из Ирака. Садам хочет уничтожить Израиль! Сказал, что сотрет его с лица земли!» Но Майя уедет. Саддамовские ракеты будут рушить дома в сионистском государстве, однако, с Божьей помощью, никого не убьют. Мы будем ходить с противогазами на работу, в кафе, в ульпан – учить иврит, пугаться взрывов и дышать в резиновые трубки под маской, но никто не погибнет… А однажды мы с Майей встретимся в лесу Бен-Шемена на веселом сборище земляков-белорусов и, как ни странно, узнаем друг друга. И когда я спрошу ее об Алешке, она расскажет мне про последний традиционный сбор. «Он смотрел на всех нас и, казалось, ничего не видел – такой у него был взгляд… больной» .

– Теть Тань, а вон мой внук в военной форме. Это старший, за ним еще, но они пока совсем маленькие .

Баркеса 29 И мы возвращаемся с тетей Таней в мое поселение, сидим под развесистой акацией в моем палисаднике, рядом плечистый бородатый мужик окучивает розовый куст. Мы пьем растворимый кофе с молоком и бейгеле – такой еврейский вариант бараночек или сушек .

– Это твой, что ли?

– Да, мой .

– Ну и как он?

– Да нормально .

– А он и впрямь ничего. Не русский?

– Ну, как и я .

– Но ты же русская .

– А, да! Нет! Он из Ирака, его привезли сюда годовалым. И вот, вырос… Вечереет. В саду пахнет розами, арабским жасмином, лавандой. Тетя Таня кайфует и вздыхает…

– Как все это странно, теть Тань, Правда?

Тети-Танина дверь была напротив нашей – четыре деревянных половицы коридора, по которым мы гоняли наши фантики. Шестаковы жили на общей кухне с адвокатом Жорой, его женой Валей и их сыном Славкой, самым старшим из наших дворовых пацанов. В маленькой проходной комнате, смежной, обреталась угрюмая рябая старая дева Мария. Узкая ее металлическая кровать, стоявшая в углу рядом со входом комнату Шестаковых, была застелена серым солдатским одеялом и казалась затянутой паутиной. Соседки не здоровались .

К Алешке в гости я ходила с удовольствием. Мы смотрели разные книжки, валяясь на большом старом ковре на полу, рассказывали всякие истории и ели тети-Танино печенье, «стряпать» которое ее научила моя бабушка. Бабушка любила открытую, с ямочками на щеках и на локтях, улыбчивую жену немолодого служащего в прокурорском кителе, учила ее готовить и штопать. Алешка был старше меня на год, а его братик Сашка – на год старше Адки. Бабушка сшила им осенние пальто и шапочки из одинаковой рыжей в мелкую клеточку ткани, и «на них любовался весь двор!» .

Алешка был настоящим рыцарем. Когда он играл во дворе, мне было не страшно даже ссориться с другими мальчишками – в случае чего защитит, тетя Таня велела: «Смотри мне, за Алку голову оторву!» Но главные его подвиги совершались во время субботних сражений в очередях за билетами в кино. На самом деле это были и не очереди даже, а одна большая потасовка. Мы топтались у касс в кинотеатр «Спартак». Алешка, как положено, становился в конец, а по мере продвижения к окошку он уже не стоял, а отбивался. Я переживала в стороне, видя, как крепко он сжимает в кулаке смятые рубли, выданные нам на билеты, а другой рукой и ногами отчаянно отпихивает хулиганов, пытающихся вытащить из кучи его и таких же, как он, мальчишек, да еще и деньги отобрать. Выстоять было непросто, но Алешка умел, и мы всегда попадали на фильм .

–  –  –

ного на просушку белья. Дети жили ожиданием городского парада, мечтая пройти с мамой и папой перед трибунами в счастливо ликующей колонне и помахать красным флажком стоящим там добрым дядям .

Однажды я заболела ангиной, и меня не взяли на парад. Мама, папа и Адка исчезли с раннего утра, бабушка возилась на кухне, а я настроилась тосковать на подоконнике – никого из моих друзей в этот час во дворе не должно было быть, все на демонстрации. Окна со вчерашнего вечера были наряжены в крахмальные и подсиненные гардины. На круглом столе в центре комнаты красовалась предвестница праздника – новая китайская скатерть с сиреневыми и розовыми цветами, гигантскими, незнакомыми. На полочках высокой спинки черного клеенчатого дивана, на котором я спала, пенились кружева салфеточек, вчерашним вечером разложенные мамой. Но вся эта красота никак не соответствовала моему настроению. Я забралась на подоконник и собралась тосковать и жалеть себя .

Напрасно! Двор бурлил. В день, когда пролетарии всех стран объединяются, скучно быть не может. С улицы доносились звуки фабричных и заводских оркестров, возглавлявших колонны рабочих и служащих. Из открытых окон гремело радио – диктор Юрий Левитан от имени родной Коммунистической партии и правительства приветствовал славных тружеников необъятной Родины. Во дворе появились незнакомые веселые люди .

Трое дядечек пристроились на скамейке под нашим окном .

– Девочка, хочешь подержать вождя революции? – один из них протянул мне транспарант с дедушкой Лениным .

Я была счастлива: неожиданно я тоже участвую во всеобщем празднестве .

Настоящий транспарант! Не какой-нибудь там детский флажок или ветка с наклеенными цветами! Я с радостью потянулась за древком, но вождь революции оказался тяжелее, чем я думала, и грохнулся лицом о землю.

Дяденька сказал:

«Твою мать!», но не ругался, быстро поднял плакат, прислонил к стене нашего дома и присоединился к товарищам, которые откупоривали бутылку. Веселье пролетариев всех стран распространилось и на меня, и я, помню, запела вместе с радио: «А ну-ка, девицы, а ну, красавицы! Пускай поет о нас страна!». Дяденька с бутылкой услышал и радостно подхватил: «Тарам-тарам-тарам! Пускай прославятся среди героев наши имена!»

Еще мгновенье – и меня бы смыло с подоконника волной всеобщего ликования, но тут появилась бабушка, выглянула во двор и уперлась грудью в протянутую бутылку: «Присоединяйтесь, мамаша! Стакан есть? Одолжите, пожалуйста!»

Стакан бабушка принесла, сказала, что могут не возвращать, а вот присоединиться отказалась. Посмотрела на меня, улыбнулась и спросила:

– Может, ты хочешь? – потом пощупала мой лоб и сказала: – Иди лучше в постель, у тебя температура поднялась .

– Бабушка, а куда это они?

Из нашей подворотни просачивалась во двор негустая, но непрерывная струйка демонстрантов. Народ семенил по тропе к баркесе, на ходу сворачивая знамена, и почти никто не шел в обратную сторону .

– Бабушка, как они все там поместятся?

– О-о! – невразумительно отвечала бабушка .

Баркеса 31 Лишь спустя лет десять, в старших классах школы, мне стало понятно бабушкино «О!». Я точно так же сигала с друзьями из плотной, промозглой от дождя ноябрьской колонны в свою бывшую подворотню, оттуда напрямик, по кирпичной стенке помойки, на Успенку и уже оттуда с друзьями к кому-нибудь живущему неподалеку – пировать .

Все близлежащие улицы перекрывала милиция, пытаясь предотвратить утечку демонстрантов .

Первомайский двор становился тесен. После парада родители не спешили расходиться по домам, несмотря на вкусности и наших бабушек, которые их там ждали. Все были радостно возбуждены пролетарским братанием и делились впечатлениями утра, отлично проведенного в краснознаменных колоннах. Мужчины слегка покачивались и обнимали чужих жен, те игриво сопротивлялись: «Ай, Миша, перестань! Ха-ха-ха!» Так примерно реагировала блондинка Розка Тамарченко со второго этажа, жена дяди Васи, редакционного фотографа, и мама кривоногой Ольки. А дядя Вася пытался обнять мою маму: «Ну, Розочка, иди ко мне!

Мишка, у нас один букет на двоих! Ты посмотри, какие бутончики! Хо-хо-хо!»

Мы, дети, вертелись тут же под ногами и подхихикивали, нас трепали по щечкам или щипали, что не очень приятно, а иногда целовали, что еще противнее, потому что губы у дядек были мокрые и от них несло перегаром .

Наступал момент, когда музыка уличных маршей перекрывалась песнями из патефона Нинки-хромоножки. Патефон выставлялся на подоконник, и Нина ставила пластинки, которые все во дворе очень любили и песни знали наизусть .

«По-омнишь ли ты-ы, как мы с тобою броди-и-ли?!» – пела красивым голосом певица-тетенька. А ей отвечал певец-дяденька, тоже красивым голосом: «Поомню ли я? По-мню ли я?» И все во дворе подпевали, раскачиваясь, и переглядывались, прямо-таки как артисты. И мы тоже. Я очень старалась .

Я вообще любила петь, но моя любовь была поругана сначала музыкальным работником в детском саду (я даже имени ее не запомнила от обиды), а потом Томкой Андрияшиной, подружкой по пионерскому лагерю .

Уроки пения В моем детском саду музыкальные занятия вела «очень хороший, заслуженный музыкальный работник», пожилая тетенька с седой всегда аккуратной стрижкой, уложенной волнистым гребешком на куриной головке. Она никогда не улыбалась из-за всепоглощающей преданности делу. Она выстраивала нас в два ряда «по линеечке», строго оглядывала ансамбль и взмахивала руками, что означало: начали вместе! Хор взмывал ангельскими голосами: «Ма-аленькой й-о-лочке холодно зимой...». Я очень старалась, но вся беда в том, что ни ангельского голоса, ни ангельских особенностей во внешности и в поведении у меня не просматривалось .

Голос низкий, диапазон небольшой, брать верхнее «до» я не могла. А когда очень старалась, из моего горла вылетали такие звуки, что хор прекращал петь, потому что дети пугались, а заслуженный музыкальный работник смотрела на меня такими глазами, что пугалась я.

И вот однажды, когда я в очередной раз испортила ей песню, она резко выдернула меня из ряда, отвела в сторону и громко прошипела:

Алла Никитина «Ты не пой! Стой и раскрывай рот, как будто поешь. Поняла? Просто раскрывай рот и выговаривай слова песни без голоса» .

Я онемела. По-настоящему. Я не могла даже раскрыть рот – вдруг забыла, как это делается. Я была пристыжена, унижена, растоптана. Страх, начавший свое восхождение от живота, подполз к самому горлу и сдавил его так, что из глаз полились слезы. И я, видимо, взревела чудовищно, так что воспитателям пришлось вызвать папу. Тут уже испугались они – папа считался другом заведующей. Заслуженный музыкальный работник куда-то исчезла, и златозубой Рае Наумовне пришлось сильно напрячься, чтобы, лебезя и привирая, объяснять папе причину моей истерики .

Если бы я знала тогда, что мой низкий голос в будущем обретет возможность в невидимом мире оседлать какие-то частоты и легко катиться по волнам от Иерусалима до моего бывшего детского сада, и даже до самой Эйфелевой башни, и вообще по всей Европе, сквозь любые помехи. И что его определят как «радиофонный», и что дорогие радиослушатели его даже полюбят. Если бы я это какимто образом предвидела, то, разумеется, снизошла бы до седовласой дамы с ее дурацкой просьбой. Но кто же знает в таком нежном возрасте, что пути Господни неисповедимы… Даже гений Андерсен догадался про парадокс с гадким утенком, когда был уже взрослым. Так вот, если бы я тогда понимала все это, то ответила бы заслуженному музыкальному работнику: «Не вам, глупая курица, меня учить» .

Но с младенчества нас зомбировали: «Взрослые всегда правы!» И я больше не пела – аж несколько лет .

Снова петь я начала только в пионерском лагере, когда меня, к великой радости, «отобрали» в лагерный хор. У нас и там был «очень заслуженный музыкальный работник» с баяном. Симпатичным и его назвать было трудно, зато он был добрый и слушал только свой баян, свесив на кнопки голову с редким серым чубчиком над красным носом, а не воспитателей или физкультурника, когда те говорили ему, проходя мимо и морщась: «Васильевич, кончай пить это дерьмо, ты плохо кончишь, посмотри на себя в зеркало». С подачи старших мальчишек мы его между собой называли «флакон» – за непреходящий запах тройного одеколона. Мне нравилось, как от него пахло, – как от папы после парикмахерской .

Я тогда еще не понимала, за что «флакон» получил свою кличку и почему он всегда такой красный и задумчивый. Да и представить себе не могла, что одеколон можно применять не по прямому назначению .

Однако дело свое Владимир Васильевич знал. Хор довольно часто гастролировал. В лагерь подавали грузовик, в кузов закидывали сено и лапы свежего папоротника, и мы сидели или лежали вповалку, пока наше транспортное средство скакало по ухабам лесных и проселочных дорог. После бурных весен и летних гроз дороги эти превращались в нечто неописуемое, часто непролазное, и только мастерство шоферов, бывших фронтовиков, привыкших к разбомбленным дорогам, да великое сочувствие ангелов-хранителей спасали наши невинные души .

Сама езда была интегральной составной общего праздника гастролей. Те, кто постарше, ловили кайф от неожиданной перетасовки тел во время девятибалльной качки. Визг и хохот перекрывали шум мотора, и если бы не вдруг появлявшийся Баркеса 33 асфальт шоссе, мы бы наверняка лишились большего количества голосов задолго до выступления .

А хор наш выступал всюду, где мог выступать хор пионерского лагеря. Например, в районном доме инвалидов, в городском доме престарелых, в соседнем пионерском лагере и на колхозной сцене перед киносеансом. И всюду Владимира Васильевича знали, потому что и там он руководил хором или вокальной группой, когда кончались летние каникулы. Нас всегда хорошо принимали и часто после концерта награждали теплыми пончиками с яблочным повидлом .

Я возвышалась «в альтах» во втором ряду, стоя на стуле или на скамейке, что было, надо сказать, небезопасно. Поднимались мы вверх, дружно взявшись за руки на «флаконово»: раз, два, три! Оп! И так же спускались – все вместе. Получалось очень эффектно – так говорили. Но если бы кто-то один почему-то как-то случайно не удержался и потянул за собою остальных, было бы весело .

Томка Андрияшина всегда находилась рядом – у нее тоже оказался второй альт. Эта веселая девчонка жила себе без всяких комплексов под защитой братаблизнеца, такого отчаянного драчуна, что старшие мальчишки приняли его в свою компанию. Мне, заброшенной родителями в лагерь далеко от двора, скрашивало жизнь то, что рот у этой девочки, с которой нас поставили парой, постоянно был растянут от уха до уха, а голос звучал хрипло от вечного покатного смеха. Ее веселило абсолютно все, и я тоже. Она отдыхала только, когда спала .

Однажды мы поехали выступать в районный дом престарелых. «Там живут очень пожилые люди, постарайтесь сделать им приятно», – настраивал нас Владимир Васильевич. По интересному стечению обстоятельств дом престарелых стоял неподалеку от некогда разрушенной церкви, рядом с которой чернело несколько покосившихся крестов. Их было видно из окон актового зала. В таких вот декорациях должен был проходить наш концерт .

Занавес раскрылся, мы, сделавшие «стойку» после «Оп!», увидели со сцены полный зал дедушек и бабушек в платочках и фуражках. Они радостно хлопали нам и улыбались беззубыми улыбками, одетые в платья и костюмы в тон стенам, выкрашенным вечнозеленой масляной краской. Начинался концерт премьерой песни, недавно разученной. Она мне жутко нравилась – такая жалостная, такая плавная, такая непохожая на все другие. Исполняли мы это произведение на три голоса. На репетиции получалось просто замечательно.

Слова песни я помню до сих пор:

Над могилой совы кружат И кричат они во сне .

Мертвецы одни не тужат На проклятой стороне .

Припев:

Тумба-тумба-раса, тумба-тумба-раса .

И одинокий голос, как бы издалека, эхом, должен был тянуть: «А-а-а-а-а-а!» .

«А-а-а-а-а-а!» .

Это был голос девочки Мани, высокий, как у оперной певицы. Красиво получалось. Она училась в музыкальной школе игре на пианино, за что была очень уваАлла Никитина жаемой и по праву занимала ближайшее место к телу дочери заведующей нашим пионерским лагерем. Маня забавно картавила и букву «р» произносила совсем как моя бабушка, когда та говорила на идише, однако это не мешало ей петь сольно много разных песен на концертах по случаю открытия и закрытия лагерных смен .

Ну, например, «Ой, махорочка-махорка, породнились мы с тобой…»

Свет погас в зале, Владимир Васильевич развернул баян, тряхнул чубчиком, и мы запели. У меня мурашки по спине – так слаженно и тревожно неслось наше «тумба-тумба-раса, тумба-тумба-раса». И вот уже должен был зазвучать одинокий женский голос: «А-а-а-а-а-а», – а он все не звучал. А мы все пели и пели припев, как мне показалось, бесконечное количество раз. Я отчаялась: неужели Маня забыла?! Какой позор! Я решилась исправить ошибку и по зову души неожиданно для себя затянула: «А-а-а-а-а-а!» «Флакон» тут же обнаружил, откуда звук, и вытаращил глаза из-за мехов баяна. Хор дал сбой. А в мое ухо ворвалось хриплое шипение Андрияшиной: «Заткни фонтан, дура!»

Я чуть не свалилась со стула, так неожиданно и грубо Томка вторглась в лучшие мгновения моей жизни. Она же, задыхаясь от смеха, медленно сползала на корточки, а на пол по ногам из-под ее платья текла тоненькая струйка .

Мы были наказаны и весь остальной концерт провели, рыдая от неуемного хохота, в пустом помещении за сценой. И снова я «заткнула фонтан» на пару лет .

Не пела, увы!

Политика Я знала, что двор наш расположен в самом центре города, у ратуши, с пожарной каланчи которой обозревался весь Витебск. А дальше я открыла для себя, что поскольку планета Земля, на которой мы живем, круглая, то на ней, как на мяче, – где поставишь точку, там и центр. А это значит, что наш двор, такая маленькая точка, находится в самом центре Земли. Я рассказала о своем открытии Верке .

Та задумалась и выдвинула контраргумент: «А тогда как же Кремль в Москве?»

Я тоже задумалась. Верка была права – Кремль центрее, это ведь очень важное место, там живет правительство. Мы никогда с ней не были в Москве, но как выглядит Кремль, знали по цветной картинке на коробке от конфет, в которой Верка хранила фантики. По самой большой в мире новогодней елке на фотографии в газете. И про Красную площадь знали, и про мавзолей. И про кремлевские куранты знали – слышали по радио, как они звенят .

Газеты выписывали все семьи, и у нас дома они, разумеется, были. Папа просматривал их за обедом, и там почти всегда был Кремль .

Однажды мы с Веркой открыли для себя нечто, что до того почему-то нам не открывалось. За несущей балкой женского отделения баркесы и в разных всевозможных щелях торчали наскоро смятые или аккуратно свернутые и спрятанные обрывки газет. Постоянные посетители предусмотрительно оставляли их на случай, если вдруг приспичит, а газетки с собой нет, а также по доброте душевной в помощь незнакомому товарищу – как коробок спичек и баночка соли в глухом таежном домишке на крутом маршруте .

Баркеса 35 Как ни странно, важные мысли посещали нас часто именно там, в замкнутом пространстве этого спасительного ада, где время жестко регламентировалось .

Как-то солнечный луч, пробравшийся в маленькое вентиляционное отверстие под крышей, упал на клочок газеты с портретом Вечно Живого Вождя.

Я подумала:

как же это странно – делать то, что люди, ничтоже сумняшеся (а может, и с радостью), делают в баркесах всего мира, и с этим лицом, и с разными другими сопровождающими его лицами. Я высказала свое возмущение Верке. Помню, мы обменялись по этому поводу мнениями и впредь решили использовать в гигиенических целях те обрывки газет, где только тексты. Мы были хорошими девочками, и нам было жалко пускать вот так в расход всех дядь и теть, наверняка очень достойных, если про них напечатали в газете .

Я вот и сейчас думаю: как же упустили эту форму спонтанного всенародного сопротивления компетентные органы? Ведь вот где можно было выявлять и хватать врагов, которые – страшно подумать! – яростно подтирались величайшими из великих. И сколько ударных комсомольских строек прибавилось бы в нашей стране!

А еще мы с Веркой сами себя испугали гипотезой: а вдруг фотопортреты имеют способность видеть, там же есть глаза? Никто об этом ничего не знает, потому что ведь никто никогда не был самой фотографией. Я до сих пор побаиваюсь оставаться в непотребном виде наедине с фотоснимком близкого или любимого человека, поэтому в моей рабочей комнате их десятки – пусть общаются между собой и не обращают на меня внимания .

Наши с Веркой мамы работали в редакции областной газеты «Витебский рабочий», и о том, что происходило в городе и в стране, разумеется, знали, но никогда я не слышала, чтобы дома у нас обсуждались не домашние, не семейные новости .

Только один раз, в тот день, когда умер Сталин и бабушка тихо плакала, я увидела реакцию вернувшейся с улицы мамы .

– Ты почему плачешь? По нему, что ли? – спросила мама, стягивая высокие ботинки с опушкой, «румынки», и прижимая поочередно ступни к теплой печке;

у нее уже давно выпятился круглый живот с Адкой внутри, который тяжело было носить, ноги уставали .

– Как мы теперь будем жить?. .

– Тебе больше думать не о чем? Так же, как и живем. А может, и лучше .

Говорила она быстро, тихо, как бы себе самой, и тут же переключилась на домашние дела .

Было мне тогда пять лет, но я запомнила эту картинку на всю жизнь. В атмосфере момента сквозило нечто тревожащее, вроде бы меня не касающееся, но заставившее слушать. Может быть, потому, что всегда веселая, красивая, легкая наша мама, входя в дом с работы, разрывала, сжигала паутину скуки, успевшую к тому часу соткаться до нестерпимых размеров, в тот момент была другой, незнакомой. А может быть, и сам тот мартовский день, холодный, мрачный, с наглухо замороженными окнами, совсем не весенний, с бесконечной жалобной музыкой из репродукторов, с плачущей бабушкой, явил какие-то вопросы, на которые следовало найти ответы. Было понятно: умер «дедушка Сталин» – так его представиАлла Никитина ли нам в детском саду. Тот, который с девочкой на руках на стенке в поликлинике .

Тот, про которого я выучила стишок:

Я на вишенке сижу, Не могу накушаться .

Дядя Сталин говорит:

«Надо маму слушаться!»

И тот, который на портрете во френче, с усами, гладко зачесанный, рядом с портретом «дедушки Ленина» на стене в нашей группе детсада .

Оба этих человека следили за мной ежедневно с утра до вечера, разучивала ли я танец, пила ли какао из чашки, раздевалась ли по призыву Раисы Наумовны:

«Мертвый час! Всем на правый бок, и закрыть глаза!». Меня мучил вопрос: как так может быть, что я прохожу вперед и вправо – взгляд за мной, сдвигаюсь влево – и снова он за мной. Я с тайным страхом вступила в отношения сразу с двумя самыми главными людьми на земле .

Помню, как-то во время «мертвого часа» глаза почему-то никак не закрывались, и я долго томилась под неусыпными взглядами двух настенных дедушек .

Своих у меня не было – одного расстреляли полицаи в войну, а с ним и бабушку, а другой дед умер от рака, когда моей маме было всего пять лет. И я стала размышлять, сосредоточенно всматриваясь в портреты: кого из этих двоих я бы привела к себе в дом для моей единственной и неповторимой бабушки Любы, чтобы ей не было так грустно. Хорошо ведь, когда дома есть еще и дедушка, как, например, у Ольки кривоногой.

Он носил форму железнодорожника и был такой смешной:

«Ты пачаму всегда у гоўны лезеш? Куды цябе нясеть?!» – как-то ругал он Ольку, принесшую на своих сандалиях «привет из баркесы». Он соскребал с Олькиных сандалий палочкой «гоуны», а мы с Веркой покатывались со смеху и зажимали носы .

Так вот, по незрелом размышлении посетила меня крамольная мысль: «Сталин красивее, а Ленин лучше». Почему я так решила? Мне понравились пышные усы живого вождя? «Красивее»... Или его китель? А чем он хуже дедушки Ленина, который «лучше»? Разве он сделал мне и другим меньше хорошего, чем лысый дедушка при галстуке в мелкий горошек? Чем же один лучше другого? Ведь оба хороши – так примерно велели всем нам знать .

Сейчас понимаю, что девочка я была непростая. Что не только бабушке своей хотела помочь, но и себе тоже. В моих эмпиреях виделся мне дедушка ЛенинСталин на боевом коне въезжающим в подворотню нашего двора. И все соседи в это время выглядывают в окна, а все мои друзья высыпали на улицу. А двуликий великий приближается к ним и спрашивает: «А ну, где тут Алкина бабушка Люба живет?» И все дружно поворачивают головы к моему окну, а в нем, как в раме, стоит моя милая бабушка в новом темно-синем шелковом платье с белым кружевным воротничком и улыбается. А все смотрят то на «дедушку», то на бабушку Любу, то на меня – вот он, миг торжества, которого мне так не хватало в те щенячьи времена! Такое вот кино .

Но по зрелом размышлении хочется мне разбомбить эту картинку в пух и прах, а девочке, мечтательно раскатавшей губу, залепить памятную затрещину.

И поэтому я вставляю на бурый фон кирпичной стены длинного и вредного ВовкуБаркеса 37 китайца, который посмотрел на это пришествие исподлобья своими маленькими раскосыми глазами, руки сложил на груди, скользнул языком по губами и злобно ко мне обращается:

– Твой дедушка Ленин, детка, не ездил ни на коне, ни на свинье, а исключительно на броневике. Но больше не ездит. Он давно уже в гробу отдыхает, в мавзолее, как ты знаешь. А дедушка Сталин в эти минуты работает над проектом истребления всей вашей недобитой семейки вместе с тобой, твоей любимой бабушкой Любой и вообще со всеми евреями, так ему надоевшими. Он строит для вас железную дорогу прямо на тот свет – она потянется далеко-далеко на восток и оборвется над глубоким ущельем. А дальше, как в той песне: «Наш паровоз, вперед лети…»

– Заткнись, Вовка! – не поверила бы я. – Тебе просто завидно .

– Ну-ну! – говорит китаец и смачно цикает, и плевок его шлепается в пыль у моих ног; он всегда плевал во дворе дальше всех .

Как легко и приятно все-таки сводить счеты с самой собой в постыдных моментах жизни и жестко править по сотворенному в прошлом .

Итак, вместо того чтобы крепко спать, как все мои одногруппники, а проснувшись, сесть за полдник, на который обычно приносили тарелку с манной кашей и чашку какао с пенкой, я влезла куда-то, куда не следовало влезать. Я сравнивала тех, кого нельзя было сравнивать. Я отбраковывала, я выбирала. Я нечаянно посмела. И тут же испугалась. И как-то забыла о мечте осчастливить мою дорогую бабушку. А может, поняла, что и меня, как Ольку с ее «приветом», не туда «нясеть». Наверное, от страха я потом все-таки уснула. Однако какое-то время жила под впечатлением внезапного озарения: Ленин лучше! При этом знала ведь: нельзя из этих дедушек выбирать, оба хороши. И, слава Богу, догадалась, что ни с кем мой выбор обсуждать не стоит .

Почему я испугалась? Почему вообще об этом думала и что заставило меня прийти к столь неожиданному предпочтению – физиономический анализ, недомолвки взрослых? Все-таки удивительно детское умение ловить информацию краем глаза, уха, нюха. И все в кастрюлю, ничего мимо, на какой бы язык ни переходили конспираторы-родители – взглядов, жестов или на идиш. Дети, как царь Соломон, от рождения понимавший язык птиц, знают, о чем думают взрослые. А главное, ничто не пропадает, все остается под крышкой, если, конечно, кастрюля не дырявая. А в будущем это даже не клад, это кладезь, ведь только там, в вечном вареве, имеются ответы на вопросы, почему ты – это ты, а не Верка, например, и не Мэри Энн .

Однажды Верка увела меня за сараи и приказала:

– Клянись, что никому не расскажешь! – и, удовлетворившись словами «Под салютом всех вождей торжественно обещаю!», повела меня к себе домой .

Верка принимала только эту клятву – она меня ей и научила. Произнося ее, следовало поднимать руку поперек лба, это называлось «пионерский салют». Смысл словосочетания «под салютом всех вождей» мне ни тогда не был ясен, ни теперь .

Почему всех вождей? И вождя племени зимней спячки, и вождя племени ирокеАлла Никитина зов, и племени каннибалов-мардубаров? Рядом с нашими-то родными пролетарскими вождями… Но мало ли непонятных вещей существует на свете?! Поэтому я так люблю фразу из песни Тимура Шаова: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашей женской поликлинике» .

Ладно, я поклялась, и мы пошли к Верке домой. Строгой бабушки ее, Ванды Станиславовны, дома не было. Верка подвела меня к тумбочке, достала оттуда журнал «Огонек», раскрыла и показала сидевших и стоявших в несколько рядов дяденек в костюмах. Лица некоторых были густо замалеваны химическим карандашом .

– Это враги народа. Поняла?

– Все? И Ворошилов?

Ворошилов был единственным, кого я там узнала, потому что нам в детском саду показывали значок «Юный ворошиловский стрелок», рассказывали про спортсменов и героев – ворошиловских стрелков, и мы видели большой портрет Климента Ефремовича с коротенькими усиками на лице и длинным рядом боевых медалей на груди .

– Да нет же. Вот эти, которые закрашены .

– А кто там?

– Это Берия! Его вчера папа закрасил .

Верка произнесла это так, словно ее папа вчера спас человечество. Кто такой Берия, я не знала, в отличие от Веркиного папы, который был директором школы, что, видимо, обязывало его заниматься отстрелом врагов народа из политбюро ЦК КПСС на развороте «Огонька», ведь врагов этих становилось все больше и больше, и можно было просто запутаться, кто уже враг, а кто еще нет. Как об этом узнала Верка? Ее кастрюля варила получше моей – она слышала все и служила для меня главным источником информации. Я понятия не имела о происходившем в правительстве, хотя у нас дома тоже выписывали «Огонек», однако отвращение мое к печатной продукции было столь велико, что я и не мыслила добровольно раскрыть журнал. Впрочем, как любую другую книжку, даже детскую .

Зато я очень любила, когда мне читали мама или Леля .

Леля Леля жила под Динкиной квартирой, на первом, полуподвальном этаже, окна которого в начале лета тонули в гигантских лопухах .

Лопухи моего детства особенные, никогда таких огромных не видела потом .

Доминантные представители убогой флоры нашего двора, они особенно пышно цвели за сараями, укрывая и охраняя наши «секреты». Они были так щедры и податливы детской фантазии – служили зонтиками от солнца, кульками, куда мы заворачивали «покупки», и деньгами, если разорвать их на кусочки, и масками, если продырявить отверстия для глаз и носа. Шершавая, нежная лапа молодого листа, чуть покалывая, льнула к щекам .

Я до сих пор не понимаю, почему человека, который попал впросак, у нас называют лопухом. А дальний родственник лопуха, акант, распластавшийся среди мусора за сараем под Афинами или в Коринфе, стал символом триумфа, бессмерБаркеса 39 тия и преодоления жизненных испытаний. И все из-за тех же колючек, только на лапе, и из-за того же умения выживать в любых условиях. Изображения его листьев венчают колонны храмов. Разве акант красивее нашего лопуха? Или более воинственен? Наш родной лопух очень даже может – мы на себе испытали .

К середине лета это растение отращивало серые колючки, которые мальчишки с того двора собирали в большие комья и, когда наши девочки шли в баркесу, бомбардировали из-за угла, целясь прямо в голову. Настоящий кошмар не только для нас, но и для наших бабушек. Те часами вытаскивали липкие иголочки из волос под наши всхлипы и вскрики, повторяя свое вечное: «Говорила, не ходи туда!»

Куда «туда»? А куда ходить?

Как-то так получается, что из любой, даже самой безобидной вещицы дети ухитряются творить совсем не безобидные вещи. Вот, например, одуванчики. Когда после черно-белой, унылой и мокрой, как расползшаяся старая газета, зимы на фоне серых досок сараев проклевывались из земли ярко-желтые мохнатые головки одуванчиков, веселя душу предвкушением тепла и свободы, мы, счастливые, собирали букетики и бережно меняли воду в баночках, чтобы подольше стояли .

А позже переставали их замечать и пропускали волшебное превращение желтых головок в воздушно-легкий крылатый шарик из парашютиков, и вообще забывали об их существовании, вот тогда и случалось… «Хочешь конфету? Закрой глаза и открой рот!»

Я никогда не пила вина из одуванчиков и не пробовала изысканные салаты из их маринованных лепестков, но мерзопакостное ощущение одуванчиковой горькой каши запомнилось навсегда: рот и нос забиты парашютиками, которые не так-то легко выплюнуть, и злая обида на подружку, ловко воткнувшую одуванчик в мой доверчиво раскрытый рот. День испорчен .

А еще в тени лопухов зеленела хубеза, мелкие бледно-сиреневые цветочки которой быстро осыпались, а на их месте появлялись круглые тугие завязи – «бараночки», которых мы с нетерпением ждали и поедали с большим аппетитом .

Листья хубезы, резные, с прожилками, по утрам зажигались бриллиантовым огнем. Иногда у основания раскрытой ладошки сверкала одна огромная капля росы .

Над ней колдовала букашка или бабочка. Присел на корточки – и окунаешься в таинство чужой жизни.

Но медитация эта часто прерывалась трагически грубо:

кто-нибудь тихонько подкрадывался сзади, и ты летела носом в траву, сминая собственной тяжестью хрупкий нерукотворный мир .

Прорезались из влажной земли еще какие-то мелкие травинки, дикие злаки, принесенные сюда невесть какими ветрами, серебристые листья подорожника, которыми мы, послюнив, заживляли царапины и ранки. Ну и конечно, крапива, злая и жгучая – вечная преграда .

Вот и весь гербарий, кажется .

Деревьев и кустов в нашем дворе не существовало, да и места для них не было .

Мы росли в тени сараев и подворотни, а деревья, большие, настоящие, – за баркесой, на Успенской горке. Но они появятся позже и здесь, на могиле нашего двора .

Алла Никитина И тени листьев, сплетаясь в большой венок, лягут ажурными пятнами вдоль все той же народной тропы в баркесу .

Я подходила к открытой форточке Лелиного окна, осторожно отодвигала занавеску и громким шепотом звала: «Леля!» Радостно было оказаться в полутемной комнате с круглым, как у нас, столом посередине, с тремя железными кроватями вдоль стен. Над одной из них – фотография под стеклом: мужчина в маленькой черной шапочке и бабушкина подруга тетя Зайкина, седоволосая, пышногрудая, мягкая и уютная Лелина мама. Леля уже училась в школе, она была взрослая девочка с черной, блестящей, толстой косой, в которую обычно вплеталась атласная коричневая лента, и с такой сияющей белозубой улыбкой, какой я больше ни у кого не видела. Как мне тогда казалось, Леля была единственным человеком в мире, который любил меня по-настоящему, что бы я ни натворила. Я никогда ей не мешала, даже когда она делала уроки. Мне разрешалось открывать пенал, трогать карандаши, точилку, запасные перья «лисичка». Когда дома не было старших братьев, Фимки и Арика, Леля разрешала раскрыть коробку с шахматами и играть деревянными фигурками, пока она что-то дописывала в тетрадке. А еще мне можно было открыть готовальню, подержать все, что аккуратно и уютно покоилось на черном, горьковато пахнущем бархате лунок в жесткой кожаной плоской коробке, хозяином которой считался Лелин старший брат Фимка, студент станкостроительного техникума, мой вражина, вечно дразнивший меня песенкой «Толстый, рыжий, конопатый убил бабушку лопатой». Леля разрешала мне проводить циркулем непостижимо ровные кружки и даже помогала рисовать цветок, лепестки которого напоминали ромашку. А еще – заглянуть в портфель, где в каждом учебнике аккуратненько лежала тетрадка. И так хотелось в школу, и чтобы у меня все было, как у Лели: такая же длинная коса до самой талии и коричневое платье с воротником-стоечкой, отороченным белейшим кружевом. Мне Леля казалась самой красивой и самой счастливой девочкой. А как она читала! Мы ложились на ее старую горбатую кушетку, и она раскрывала пухлый лохматый том «Молодой гвардии», которую им «задали на дом» и главы которой я боялась пропустить. «Не реви, – вздыхая, просила она, когда я рыдала над телами молодогвардейцев, замученных фашистами, – будь сильной! Они не были плаксами». Я глотала слезы, пытаясь остановить судороги в горле, и не могла. И горько страдала от вселенской несправедливости, от беспомощности и невозможности убить всех плохих и оживить всех хороших .

Я и сегодня легко восстанавливаю в памяти незамысловатую планировку Лелиной квартиры со всей мебелью, всего-то три-четыре вещи, и все похожие на наши: три кровати, круглый стол, шифоньер с окошком, этажерка с книгами, черная тарелка репродуктора. И «судник» за перегородкой, напротив входной двери – кухонный столик со шкафчиком для судков и другой посуды, выкрашенный неопределимого цвета масляной краской и накрытый потерявшей узоры клеенкой. И обязательный натюрморт: на старой, с трещинкой фаянсовой тарелке пара холодных картофелин и серебристые, местами с налетом ржавчины, кусочки селедки .

В доме этом, бедном, чистом и милом, играли в шахматы, учили математику, читали книжки и жили очень дружно два брата и сестра. И еще их уютная мама, которую тоже звали Роза, о чем я узнала много позже, потому что она была для Баркеса 41 меня Зайкиной. «Я иду к Зайкиной», «Зайкина рассказала…», «У Зайкиной слабое сердце» – это все бабушка. Потому я так и звала ее: тетя Зайкина. Есть фотография: моя бабушка и тетя Зайкина на фоне щербатой стены нашего двора. Голова к голове, обе в домашних платьях и передниках, улыбаются. Солнышко светит, и они, как две добрые пушистые кошки, отдыхают. Нечасто выдавалась возможность посидеть вместе вот так, сложа руки на груди .

Итак, мне Леля казалась самой красивой в мире школьницей. И самой счастливой .

Как дошла до меня информация об ужасном событии в их доме?

Я долго переваривала фразу, произнесенную кем-то за деревянной перегородкой баркесы: «Ты слышал, Зайкин умер!» .

Кто такой Зайкин? Что-то знакомое, но не то, что я знала. Я никогда не слышала про Зайкина, я всегда слышала про Зайкину и все никак не могла связать… Слово «умер» было таким оглушающим... Мне казалось, я вот-вот пойму про чтото страшное, о чем не хотела знать. Я вдруг вспомнила: бабушка вчера весь вечер вытирала слезы. Но она это делала и раньше, я привыкла: у нее ведь во время войны двое детей, которые на портретах над моим диваном… …В 52-м арестовали отца Лели, Боруха Зайкина, тишайшего человека, отличного наборщика типографии. Арестовали по чьему-то доносу. Кто-то почему-то решил, что Зайкин японский шпион – их тогда водилось много в нашей стране, пожалуй, больше, чем самих японцев в Японии. И человека посадили в тюрьму .

А когда Вождь Всех Советских Людей лег, утомившись, во гроб, другой Вождь объявил амнистию, и Лелиному папе в тюрьме сообщили, что он невиновен, свободен и может идти домой к жене Зайкиной и детям. Папа так обрадовался, что ему стало плохо, сердце не выдержало, разорвалось от счастья, и он там же, в камере, умер .

– Никогда не забуду: я плачу, а ко мне подходит бабка Самарина и говорит: не плачь, девочка, не надо! И спрашивает: «Тебе кого больше жаль: папу или Сталина?» И я вдруг перестала плакать.. .

Это рассказала мне Леля совсем недавно. Она живет в израильском городе Реховоте, у нее уже пятеро внуков, и она такая же улыбчивая и уютная бабушка, как ее мама Роза. Я по-прежнему люблю ее, и мне хочется думать, что она меня тоже .

Любовь к музыке В затяжные дождливые недели двор набухал слякотью и скукой. За туманными стеклами, исполосованными следами капель, ныряли из подворотни в подъезды соседи в мокрых дождевиках. Рысцой бежали в баркесу бедолаги, теряя галоши в грязи. Лужи у сараев кипели и расплывались, заливая островки наших игрищ, а мы сидели по домам. Меня спасали трехэтажные коробки карандашей фабрики «Сакко и Ванцетти» – подарки на дни рожденья. Там прятались цвета, которых за окном подолгу не было. Я рисовала всякие сюжеты почему-то из деревенской жизни, с которой не была знакома, представлялась она мне сплошной идиллией .

Я четко усвоила уроки рисования в детском саду: зеленым раскрашивались луга и деревья, синим – озеро или речка, желтым – солнце, а все остальные краски оживали в цветах, бабочках, грибах, ягодах... Так хотелось изменить мир за окном!

Алла Никитина Радио в доме обычно тихо бубнило, развлекая самое себя. Некому было слушать. Бабушка возилась на кухне или шила, Адка – с куклами, папа с мамой на работе. Меня довольно рано стали интересовать концерты по заявкам радиослушателей .

Вообще рейтинг любимых музыкальных произведений давно существовал и был устойчив. На его вершине туш и похоронный марш – их я всегда слушала в живом исполнении, и это впечатляло. Туш ассоциировался с праздником, выходом в свет и театральным буфетом.

При первых же звуках похоронного марша, кроме естественного желания узнать, кого там хоронят, возникало грустное ощущение братства и расставания одновременно, совсем как у Джона Донна:

всякий колокол звонит по тебе. Сперва начинало слегка потрясывать, и следом приходили желанные слезы. Кто бы похвалил тогда, объяснив, что это Шопен, соната номер два си бемоль минор, одно из самых выдающихся романтических творений великого польского композитора, и ты права, девочка, что так реагируешь на прекрасную музыку. Браво! Но мы с подружками и сами правильно оценили произведение – рыдали все! Прекрасная музыка накладывалась на интересное событие – мы неслись за ворота с кличем: «Хоронят! Хоронят!» и с маниакальным любопытством заглядывали в восковые лица тех, кого маленький оркестрик печально сопровождал в последний путь на Писковатинское кладбище «Дружба» .

Ниже в рейтинге стояли песни военных лет, спетые голосом Марка Бернеса .

Еще ниже – песни, спетые голосом Леонида Утесова .

А дальше – классика .

Почти в каждом из концертов радиослушатели просили полонез Огинского .

Я его всегда ждала и лишь в редких случаях не дожидалась – те, кто составлял концерты, были очень добры. Я не понимала, как под эту нежную и грустную музыку можно танцевать, тем более что по радио же объяснили: так композитор прощался с Родиной. Мне было до слез жалко его. Он представлялся таким хрупким, и всегда со спины, в длинном пальто – удаляется в моросящем дожде и исчезает, оставляя Родину и в ней меня. Я ведь тогда не знала еще, что Михаил Огинский был человеком сильным, бравым воякой, командиром и сурово грозил в 1794-м году городу моих предков Динабургу «ужаснейшими действиями» – «приискать средства к снесению огнем и мечом города». А мои бедные предки? Что они в это время делали?

Еще я любила песню Сольвейг композитора Эдварда Грига. Она тоже была очень жалобная: девушка все ждала и ждала своего любимого, ждала много лет и много зим. Мы страдали вместе. Я, слава Богу, не представляла, что этот любимый – сущий дьявол, и что его просто носит всюду по миру, и никого ему не жаль, и в первую очередь несчастную преданную Сольвейг, превратившуюся в бабушку за столько лет и столько зим ожидания в своей норвежской хижине. Мне мечталось вот так же ждать кого-нибудь и петь таким же жалобным голосом: «Зима пусть пройдет и весна пролети-и-т…»

И, конечно же, я любила грузинскую песню «Сулико» – там пелось про могилу милой, которую кто-то искал и при этом долго томился и страдал. Это любимое произведение любимого Вождя радиослушатели заявляли постоянно. Я даже научилась играть песню «Сулико» на домре, которую родители купили, устав от приставаний: «Хочу учиться музыке!». В школе как раз стали записывать в круБаркеса 43 жок струнных инструментов, где, к радости моей, начались, а спустя несколько месяцев, к не меньшей радости закончились трудоемкие освоения тремоло – молоденькая преподавательница куда-то таинственно исчезла. Несчастная домра спутешествовала с нами в новую квартиру, где не нашла себе угла и была безжалостно спалена папой в печке. До сих пор помню прощальный писк лопнувшей струны и стыд от содеянного .

Надо сказать, отношения с музыкой в моей семье исторически сложились довольно непросто. Я вдохновлялась концертами по заявкам, и мне самой хотелось стать исполнительницей, например, «Вечерней серенады» или «Лунной сонаты» .

Я была уверена, что сделаю это прекрасно и услышу свое любимое «Браво!», и начала подбирать себе звучное имя и не менее звучную фамилию. Свои не нравились. Я втайне завидовала двоюродной сестричке Марине, которая плелась в музыкальную школу на урок сольфеджио с огромной черной кожаной папкой для нот. Я не понимала, почему она так сутулится, когда мама выпроваживает ее за дверь, и однажды Марина, глядя на меня печальными серыми глазами, огромными на ее худеньком голубоватом личике, вздохнула и призналась: «Я ненавижу музыкальную школу и все эти уроки! И пианино ненавижу!» – «Но почему? Ты так хорошо играешь полонез Огинского!» – «Да? А я не хочу играть Огинского, и не хочу играть Черни, и Баха не хочу! Я хочу играть с тобой во дворе!»

дворе!

Она меня не убедила. Проходка по улице с нотной папкой и белым атласным бантом в кудрях стоили лапты и «штандера» – так мне до поры до времени казалось. Я поняла Марину позже, когда, грустная, сидела с домрой на колене и медиатором в сведенных от напряжения пальцах .

Нет, все-таки я везучий человек. В случае с музыкой мои желания сбылись дважды, причем за короткий отрезок времени – румянец не успел сойти со щек .

Следовало запомнить этот эпизод, чтобы в будущем, когда у меня самой родится дочь, не мучить ее, а дать попробовать лишь то, чего она сама захочет .

Но я почему-то забыла и настояла, чтобы моя Юля, тогда шестилетняя, прошла конкурс в престижную музыкальную школу, которая открывалась при Витебском музыкальном училище. И была отомщена за забытый урок и покрыта позором .

На конкурс я ее, можно сказать, приволокла, втюхивая по дороге, как важно человеку, особенно девушке, иметь хорошее музыкальное образование. Она робко сопротивлялась, объясняя, что хочет играть в теннис и что это тоже важно. Мне пришлось пообещать ей и теннис. Наконец мы оказались в классе музучилища, где за длинным столом сидела приемная комиссия, а в ней несколько моих хороших знакомых по телепередачам, редактором которых я являлась. Честно говоря, я надеялась, что мне они не откажут и Юля пройдет конкурс. Нас встретили очень радушно. Обстановка торжественная, проходной балл – высокий, жаждущих учить своих отпрысков во много раз больше, чем отпущенных ГОРОНО (городским отделом народного образования) мест. Юле велено было простучать вслед за экзаменатором ритмический кусок, что она и сделала, а потом пропеть музыкальную фразу вслед за фортепиано, чего она не сделала, потому что стеснялась, а может, и не могла. Тогда ей предложили спеть любимую песенку. Но у нее таких не оказалось назло всем мучителям. И ей, уже сильно погрустневшей, с мольбой в глазах смотревшей только на меня, задали последний вопрос, желая, видимо, спасти положение: «Скажи, Юленька, а какую музыку ты любишь?» И тут моя деАлла Никитина вочка просветлела, подбежала сначала к пианино, а потом ко мне и потянула меня за руку с радостным криком: «Собачий вальс! Я люблю «Собачий вальс», когда его играет моя мама! Мама, ну пожалуйста!» Комиссия встрепенулась и дружно поддержала девочку: «Мама, ну пожалуйста, сыграй нам «Собачий вальс!»

Самое интересное, что много позже, когда моя дочь стала вполне взрослой девушкой, я услышала вопрос с явным оттенком упрека: «Мама, почему ты не учила меня музыке?» – «Но ты не хотела этого!» – «Не может быть! Значит, надо было заставить!»

Эпизод с «Собачьим вальсом», оказывается, был начисто ею забыт. Она заявила, что своего ребенка будет учить музыке любой ценой. Цена оказалось немаленькой для молодой мамаши – ее заработок за час был несравнимо меньше, чем у учителя музыки. Я же заявила, что в этом не участвую. Пять лет мой внук делал то, чего не желал. Но его сопротивление постепенно совершенствовалось .

На пятый год обучения, после смены нескольких педагогов, к нему, десятилетнему мальчику, был приглашен лучший пианист выпускного курса Иерусалимской музыкальной академии. Он очень понравился внуку – общались на равных, понимали друг друга. «Ты начинай, я подойду», – говорил ученик учителю и запирался в туалете с тетрисом. В доме ровно час звучала прекрасная музыка в исполнении подающего большие надежды молодого музыканта. Дочка об этом знала, но утешала себя тем, что все-таки польза есть: во-первых, она поддерживает молодое дарование, конкретно! А во-вторых, квартира небольшая, музыка хорошо слышна и в туалете, авось мальчик одумается… Интересно дожить и увидеть, как сложатся отношения с музыкой у детей моего внука… Потоп Весна в нашем городе безумствовала. Обрушивала на головы прохожих лежалый, разбухший от влаги снег с крыш и карнизов, отращивала сосульки, угрожающе огромные, как сталактиты в карстовых пещерах, превращала дороги в бурные реки. Реки заходили в дома .

В эту пору баркеса снова становилась труднодостижимой целью для жильцов двора и работников ближайших артелей. Туда попадали самые настойчивые. И не только из-за превратившейся в горный ручей тропы. В марте, когда начиналось бурное таяние льда и снега, оттаивало и выплескивалось наружу ее содержимое, скопившееся за зиму. Мороз хранил его так же надежно, как швейцарский банк вклады своих клиентов, но солнечного напора не выдерживает ничто .

Мы с нашими пацанами начинали собираться на Успенку – смотреть ледоход .

Дорога туда вела одна. Вернее, их было на самом деле несколько: выйди из подворотни, поверни направо, и асфальтовый тротуар улицы графа Толстого приведет через четверть часа ровненько к подножью вершины крутого берега Успенской горки. Но не весной. Весной эта улица, озаглавленная внушительным ампирным зданием городского банка с ложными колоннами меж вытянутыми окнами над козырьком парадной двери, вязью балкончиков и оконных решеток, напоминала Венецию. Только вместо гондол на воде качались груженные чемоданами и тюками лодки-плоскодонки с потерпевшими от наводнения. Перепуганные мамаши и бабушки в теплых платках, многослойно одетые во все из вытряхнутых гардеробов, Баркеса 45 одной рукой цепко держались за деревянные сиденья, другой – прижимали детей, а вместо поющих гондольеров в соломенных канотье и полосатых майках шестами и веслами ловко орудовали дядьки в ушанках и телогрейках. Лодки направлялись в сторону улицы Ленина, где вода, дойдя до тротуара, останавливалась, будто заведомо решила: на эту улицу – ни-ни! Там людей выгружали, подсаживали в кузова грузовиков или на подводы и отправляли пожить к более счастливым родственникам, пока реки вернутся в берега. Справа, в скверике перед банком, возвышалась, счастливо улыбаясь, гипсовая молодуха, держа на плече гипсового ребенка, а гипсовый малыш поднимал вверх гипсового голубя. Все они словно вышли на палубу Ноева ковчега, чтобы запустить библейскую птицу, которой надлежало определить, когда же вода начнет спадать .

Паводки заканчивались через неделю-две. Западная Двина и Витьба отступали, и опустевшие дворы заполнялись мебелью, матрасами и разной домашней утварью, подобно морскому берегу после бури, куда волны выбросили все, что осталось от потонувшего корабля. Уже будучи школьницей, я часто хаживала во двор за банком, где жили несколько моих одноклассников, и навсегда запомнила, как в полуподвальной квартире моей подружки Райки уныло бродили ее родители, трогая стены, а те все не высыхали, капли стекали на пол, сквозь доски которого просачивались остатки Витьбы. И хорошо, если весна была солнечной. Сырость к середине лета уходила, и дом обретал наконец жилой вид. Райкиного отца еще в военные годы скрутил ревматизм, и я только сейчас понимаю, как жилось этому невероятно худому человеку, похожему на узника концлагеря, в сырой норе .

Впрочем, так жили многие на первых этажах домов по улице великого русского писателя. А на вторых – как правило, последних – во время ливневых дождей протекали крыши, и тогда в квартирах других моих одноклассников появлялись тазы и ведра. Так что никто из жильцов на улице Льва Толстого никому не завидовал .

Итак, один вариант побега на Успенку был перекрыт потопом. Другой – поворот из подворотни налево – был слишком рискованным. Он вел к заводу заточных станков, где в то время работал мой папа. И не дай Бог, если бы мы встретились где-нибудь за пределами двора, на улице комиссара Крылова, или кто-то из его знакомых узнал бы меня в компании пацанвы, идущей в сторону берега Двины, довольно крутого и в ту пору опасного. Впрочем, главное – ослушалась! К моему счастью, наши ребята всегда выбирали наиболее краткий путь – через баркесину помойку. Руководствуясь однажды выработанной тактикой продвижения, чтобы взрослые ничего не заподозрили, мы делились на стайки и мелкими перебежками, по редким подсохшим островкам пробирались к баркесе. Там самые сильные мальчишки первыми взбирались на кирпичные борта выгребной ямы и подавали руку следующим за ними, а сзади кто-нибудь подталкивал. Делалось все быстро и слаженно, взаимопомощь была исключительной. Опьяненные безудержной центробежной тягой, мы не замечали смрада из чрева баркесы, свалившего бы на месте любого здравомыслящего человека. Но, как известно, для того чтобы познать красоту и свободу, нужно обязательно сначала познакомиться с их антиподами .

Меня в ту пору волновало не столько величественное зрелище ледохода, сколько сама идея неповиновения взрослым, тайный сговор и побег в запретное место .

Алла Никитина Хорошо знакомое мне ощущение страха и ликования служило мощнейшим катализатором адреналина. Я неслась вперед на крыльях свободы. По крайней мере, в мыслях. Со стороны наш подъем к вершине выглядел не так красиво. Цепляясь друг за друга, мы карабкались вверх по склону, пыхтя, обливаясь потом и шмыгая мокрыми носами. Мы упорно, на четвереньках, пробирались к цели и наконец взбирались на Успенку .

Впервые я открыла мир без границ из окна второго этажа квартирки одноногой Нинки-хромоножки. Случилось это первого мая пятого года моего рожденья .

Все толпились во дворе, танцевали и пели, и вдруг Нинка машет мне рукой, зовет к себе: «Иди, поможешь ставить пластинки!», – и я, счастливая, поднимаюсь вверх по лестнице. Дверь распахнулась, и большой кусок макового пирога лег мне в ладонь. Мы подняли на подоконник, где стоял патефон, тяжелую стопку черных виниловых пластинок, я взобралась на табурет у окна – и задохнулась, почувствовав себя взлетевшей. Закружилась голова. То, что открылось тогда, осталось навсегда. Отсутствие границ, стен, деревянных сараев, окрика «нельзя!». Огромное пространство под столь же огромным небом, в котором, казалось, парил Город .

Он простирался далеко, а в нем дома, еще дома, деревья и еще дома. И свобода .

И крылья растут .

Именно этого ощущения я всегда ждала на Успенке. Огромный мир, огромный Витебск – все Задвинье выплеснулось передо мной, размытое солнечным маревом, – и то же ощущение полета. Воздух, холодный, колкий, сладковатый, радостный воздух, сам вливался в легкие. Все становилось другим – легким, желанным .

Когда-то на этом холме, по рассказам взрослых, стоял собор Успенья Пресвятой Богородицы, а в наши безбожные времена осталась пустая площадка, за которой возвышался длинный, внушительный трехэтажный корпус станко-инструментального техникума – бывшее монастырское общежитие, а за ним прятались менее аттрактивные заводские цеха, куда направлялись выпускники, получив диплом квалифицированного кадра. Папа мой мечтал, чтобы я там училась и, может быть, даже стала работать инженером на его заводе, а он бы мною гордился .

Но его мечтам не суждено было сбыться – после восьмого класса я послушно поплелась сдавать вступительные экзамены, с легкостью провалилась, не решив ни одной задачки по математике, и, счастливая, вернулась в родную шестую школу .

Запах мазута и машинного масла меня никогда не возбуждал, как и вид самих станков, один из которых на первомайской демонстрации красовался впереди заводской колонны на папином грузовичке .

Однако я любила бывать на работе у папы, особенно в актовом зале по торжественным случаям и на новогодней елке. Зал был круглый, с металлическим полом и потрясающей акустикой, там так мощно звучал приветственный туш во время праздничных раздач грамот и поздравлений, что мое настроение резко подпрыгивало под потолок вместе с самой верхней нотой. Я искренне радовалась за папиных коллег, особенно тех, с кем была знакома по пивной Пальмана .

Много позже, работая на телевидении, я познакомилась, благодаря моему добрейшему шефу и, в известной степени, гуру Давиду Григорьевичу Симановичу, с ленинградским дирижером Гавриилом Яковлевичем Юдиным, витеблянином .

Юдин, пожилой уже человек, приехал в родной город, и его пригласили на телевидение, где он, обладая изумительной памятью и ярким даром рассказчика, Баркеса 47 вспоминал о городе, в котором родился, учился в гимназии, посещал народную консерваторию и был счастлив, а в 16 лет оставил Витебск и укатил в Питер, как и многие его сограждане .

Как хорошо было гулять с Гавриилом Яковлевичем! Он привел меня к дому на улице Крылова, в его времена – Соборной. «Ах какие люди жили на улице Соборной – соль города!» И маленькая улочка – полдюжины старых двухэтажных домов, когда-то респектабельных, – оживала с самыми забавными подробностями, хранившимися в его феноменальной памяти, наполнялась звуками музыки из окон квартиры, где жили Юдины и куда к ним приезжала молоденькая племянница, а в будущем великая пианистка Мария Юдина, полнилась голосами знаменитых соседей, дам в круглых воскресных шляпах с детьми в матросках .

В прошлый свой приезд он попросил разрешения у тамошних жильцов посмотреть бывшую квартиру родителей, занимавшую весь второй этаж. «Я вошел и не узнал ее – сплошные перегородки. Только кухня осталась. А все остальные комнаты… превратились в кухни…»

Я восхищалась этим постаревшим мальчиком, который проживал каждый шаг, очутившись в собственном отрочестве, пытаясь попасть след в след, скрытый под толщей асфальта. Он мне кое-кого напоминал .

Мы подошли к углу бывших улиц Замковой и Смоленской (Ленина), и там он обнаружил одиннадцатилетнего гимназиста в плотной толпе под проливным дождем 30 октября 1915 года, который ждал, ежась от капель, стекающих с фуражки за шиворот, прямо к сведенным от холода лопаткам, когда появится машина. И она появилась, а в ней сидели сам царь Николай II с сыном, царевичем Алексеем .

Позже я прочла в дневниках Николая II описание этого дня. Царь проезжал через наш город к военному лагерю, «где отдыхала и пополнялась 78-я пехотная дивизия со своею арт. бригадою, остановившейся на постой, и пополнение». В тот день «шел сильный дождь, вымывший город от первого снега». В той же записи царь отметил взбодривший его вид и шаг дивизии – «…14 тыс. штыков, а прибыла сюда после боев в составе 980 чел. Несмотря на грязь и огромные лужи, полки прошли бодро и сомкнуто. Впечатление самое великолепное и бодрящее!»

– На Замковой улице был такой затор, что проехать машина не могла, а разгонять нагайками нельзя, – рассказывал Гавриил Яковлевич, реагируя на всплывавшие в его памяти картинки хрипловатым смешком. – Поэтому жандармы непривычно деликатно старались как-нибудь что-нибудь сделать. А я оказался на углу Замковой. Машина остановилась как раз напротив меня и стояла так близко, что я смог хорошо рассмотреть Николая II... А здесь были Фермопилы, – Юдин привел меня на место, где улица имени графа Толстого впадала в Двину. – Мы, гимназисты с Соборной и Дворцовой, сбегались сюда, и начиналась драка с мальчишками других улиц .

Фермопилы... Почему так запоминаются именно драки? Вся история – сплошная смена драк и перемещение «Фермопил». От древней речки Фойник в Элладе до берега Западной Двины. Только там, в мутном далеке, дрались между собой отряды спартанца Леонида и перса Ксеркса за куски Балкан. В менее далеком прошлом – гимназист, будущий художник Лева Зевин по кличке Леонардо Завинчи, и девочка Зося Дживинская, дочь витебского адвоката-поляка, с их отрядами выясняли национальный вопрос у своих «Фермопил» .

Алла Никитина Наши «Фермопилы» лежали на тропе в баркесу – там происходили драки. Просто потому, что они всегда происходили в человеческой истории. Особого повода пустить кровь соседу вовсе не требуется – так уж люди устроены. Человек не меняется. Меняются времена, нравы, моды и школьные программы. Наши мальчишки не обучались в гимназиях, не изучали греческий, латынь и истории древних цивилизаций. Но они хорошо усвоили: жизнь – борьба, и надо драться .

Тогда же Юдин рассказал мне, что в круглом «папином» зале с металлическим полом, где так прекрасно звучал туш, выступали известнейшие гастролеры с мировыми именами – Яша Хейфец, Пабло Сарасате, Ян Кубелик и другие. «Ах, какая акустика там была!»

Итак, мы, дети, смотрели с Успенской горки, как мутная, коричневая, раздувшаяся наша Двина тащила на себе целые айсберги, раскалывая их о быки моста, и веяло от нее тревожащим холодом. Свежая, весенняя сила энергии притяжения долго не отпускала нас с Успенской горки. Распаренные тяжким подъемом, возбужденные, мы расстегивали пальтишки, срывали шарфы, подставляя свои тощие шеи вольным ветрам, шумно гулявшим во все времена года на одном из самых высоких городских холмов. После воли вольной мне, как правило, предстояло перенести не только муки родительской экзекуции, но и обычно затяжную ангину .

Только разве об этом думаешь, когда взобрался на вершину, оставив позади все страхи и сомнения? Тебе хорошо, вот и все. И всем, кто с тобой рядом, хорошо .

Мы спорим, какая льдина какую побьет, какая вот-вот треснет и расколется. И вообще, как это интересно – дома стоят, а река движется. На мосту толпятся десятки самоубийц, с восхищением наблюдая, как глыбы льда наползают на каменные опоры и вот-вот снесут их .

Город прозрачен, липы, тонкие, колючие, с дивным узором спутанных черных ветвей, сосульки, выросшие за ночь, исчезающие прямо на глазах. Вороны кляксами на проводах. А может, это уже грачи? Черно-белый город на фоне синего неба!

Повзрослев, но по-прежнему восхищаясь этой картиной, я напишу стихи:

Еще чернеют липы, и вязь берез тонка .

Еще по самой кромке струится серебро .

Еще не расстаются перчатка и рука, А на небесном своде уже горит тавро .

Еще прозрачен город, и виден каждый дом .

Еще овраг линяет, к теплу подняв бока, Еще река и сердце живут вчерашним льдом .

Но пробуют свободу и сердце, и река .

Однако время собирать камни – вечереет – и мы возвращаемся .

–  –  –

Зимой по Двине спокойно ездили машины, там расчищали катки, люди протаптывали тропинки на «ту» сторону, сокращая путь до работы и назад, домой .

Но в какой-то момент движение машин прекращалось, а это значило, что и люди должны поостеречься, потому что вот-вот в верховьях начнут взрывать лед .

Рассказывая об утреннем приключении, мама посмеивалась, а папа перестал есть, посмотрел не нее грозно, а потом сказал:

– Какая ты все же легкомысленная! Я понимаю, до меня тебе дела нет, но у тебя двое маленьких детей. Неужели тебе их не жалко?

Двое маленьких детей – я и Адка – посмотрели на маму, а она на нас, по очереди. Потом на папу .

– Ладно, хватит. Я просто не думала, что лед стал таким хрупким .

– А ты вообще когда-нибудь думаешь?

Мы снова посмотрели на маму: она когда-нибудь думает?

Папа встал из-за стола, оделся и вышел, а мама начала уносить в кухню тарелки и чашки .

– Что, дед Мазай тебя не спас бы? Как зайцев? Он же на лодке .

Мы с мамой засмеялись. Адка в доказательство тут же вытащила книжечку с картинками, где длинноухие зайцы плотно сидели в лодке деда Мазая, а толстые льдины проплывали мимо .

Почему папа так уверен, что маме до него нет дела?

– Еще один повод выпить, – сказала мама самой себе, но я услышала .

Она, может, и огорчилась, что организовала этот самый повод, но вздыхать или плакать не стала. Мама никогда, насколько я помню, не была плаксой. Для меня до сих пор загадка, как в той жуткой бытовой рутине, приправленной мужниным нелегким характером, она ухитрялась оставаться молодой, красивой, веселой и как будто даже легкомысленной. Как бы. Заземление было прочным .

Дом и близкие – вот то, что ее интересовало, поглощало всю и всегда. И потому постоянная ревность мужа даже не обижала, а раздражала, мама от нее уставала и на какое-то время как бы угасала. Но ненадолго. Она отлично умела включаться в сиюминутность, не задерживаясь в прошлом, и энергично жить дальше .

В моем дворе мама с папой познакомились. Там же, в отделе писем, родилась я. То есть в той комнате, которая досталась моим родителям, когда редакция переехала в другое место. Короче, все варилось тут, на родном пятачке моего Отечества .

Как они встретились, как поженились?

В моем Саду время не властно. Мне хочется, например, чтобы мой молодой папа сделал предложенье моей молодой маме в кондитерской Жан-Альбера, на террасе гостиницы Брози, прямо над магазином часов Розенфельдов. Там, в рисунке Шагала. Если кто-то напомнит мне, что в 1946 году на месте этого дома по улице Толстого была серая груда развалин, а магазин и кафе исчезли и того раньше, я в ответ покажу шагаловскую картинку: вот, видишь, парочка? Это мои будущие родители.

Они вышли из редакции «Витебский рабочий», где накануне между Мишей и Розой состоялся следующий разговор:

– Роза, скажите, пожалуйста, у вас есть подруга, похожая на вас?

– А что?

– Я хотел бы с ней познакомиться .

Алла Никитина

– Да? А зачем?

– Я одинокий человек, вся моя семья погибла, а я вот жив. Хочу понять зачем и попытаться построить свою жизнь заново .

– Миша, а я вам не подойду? Я вам не нравлюсь?

– Что вы! Я и мечтать не могу. Вы мне очень нравитесь, очень. Очень. Но вы совсем молодая. Я старше вас на четырнадцать лет .

– Ну и что? Меня это не пугает .

Так ответила моя легкомысленная мама, и Миша задумался .

А через пару дней, ближе к вечеру, после работы, они вышли из редакции газеты «Витебский рабочий», прошли через мою подворотню и… куда им дальше в разрушенном голодном городе? Куда? Мне хочется, чтобы эти два молодых человека, измученные войной, отогрелись в лучах заходящего солнышка за ажурным столиком повисшей над городом кондитерской. Чтобы папа угостил маму ее любимыми свежайшими пирожными и пузырящимся ситро.

И чтобы он сидел напротив и любовался процессом благодарного поедания, а потом сказал бы:

– Роза! Вы не против выйти за меня замуж?

А мама ответила бы:

– Нет, что вы!

Солнце, коснувшись своего отражения в Двине, окрасит город в розовые тона .

Часы на ратуше вздохнут, потому что не смогут зафиксировать время столь важного события: они без стрелок – отлетели при бомбежке .

Картинка частично висит у меня в доме под Иерусалимом (рисунки Марка Шагала к автобиографической повести Беллы «Свечи зажжены» в свое время привез в чемоданчике великий иерусалимский мэр Тедди Колек. Говорят, он получил их в подарок от дочери Беллы и Марка – Иды. Так вот взял, положил в чемоданчик около сотни бесценных подлинников и привез в музей Израиля. Воля наследницы – и молчи, Франция. Так у меня появилась репродукция из магазина при музее). Целиком эта картинка существует в моем Саду .

Родители поженились. В первую брачную ночь моя легкомысленная мама сбежала, потому что стеснялась и боялась. К счастью, недалеко, в другую комнату .

Во вторую ночь – тоже. В третью сдалась. Видимо, штурм был хорошо подготовлен .

Я вот думаю, кому должна быть благодарна своим появлением на свет? И отвечаю: есть вопросы, на которые не стоит искать ответа – себе дороже .

Я пришла в ужас, узнав, как погибли две маленьких дочери отца – одной было шесть лет, другой полгода. Осенью 41-го их с матерью затолкали в душегубку, фургон смерти, вместе с другими еврейскими семьями, включили газ и повезли в последний раз по улицам Витебска, за город, прямо к вырытым ямам. Где они, эти ямы? Одни говорят – там-то. Другие показывают в противоположную сторону. А скорее всего, и там, и там. Тысячи евреев зарыли… В детстве мне, понятно, не рассказывали об этом. Однажды мы с мамой смотрели фотографии из красивой жестяной коробки с изображением Дрездена – дворцов, кирх, мостов на крышке и на стенках, папин военный трофей. Коробка была цвета черненого серебра – полное цветовое сходство с центральной частью послевоенного Дрездена, выжженного бомбежкой. Фотографии мы смотрели часто – приятное времяпрепровождение в дождливое воскресенье, например .

Баркеса 51

– А тут тебе десять месяцев, – в который раз рассказывала мама про мои ранние таланты .

И в который раз я натыкалась на одну и ту же маленькую фотографию молодой красивой женщины с пышными вьющимися волосами, и в который раз спрашивала, кто это. И всегда мама забирала у меня снимок и быстро откладывала к пачке уже просмотренных, со словами: не знаю .

Однажды я задала этот вопрос бабушке. Она мельком взглянула и ответила:

– Кажется, это папина первая жена .

Потом снимок куда-то исчез, но я его помню. Позже он связался с осознанным и переживаемым мною до сих пор страшным финалом этой женщины и двух моих сестричек, имен которых я не знаю. Если бы они остались живы, я бы не родилась .

Так кому или чему я должна быть благодарна своим появлением на свет, черт возьми?

Пускай цветет!

Совсем недавно я попросила маму рассказать о ее детстве, и та, рассердившись, сказала:

– Ничего хорошего там не было. Одна нищета. И зачем нужно было бабушке твоей второй раз выходить замуж!? Уехала бы со своей мамой в Америку – всем нам лучше было бы!

– Мать, ведь ты бы не родилась!

– Ну и что?

Вопрос «ну и что?» пополнил копилку маминых высказываний в «золотом»

возрасте. Одно из них, глубокомысленное и мечтательное, поразило не только меня и ее любимого правнука, но и саму маму: «Хорошо умереть во сне! Проснешься – а ты уже умер!» Она долго с удивлением смотрела на две искаженные хохотом физиономии, и этот недоумевающий взгляд и разъяснительный повтор:

«Проснешься – а ты уже умер» едва не уложил нас на пол .

Мама не мечтательница, без склонности к философской задумчивости, живет настоящей минутой, так что редкие размышления о вечном приводят к неожиданному эффекту .

Вот так и с детством – сейчас она на него злится. Но я хорошо помню, как мне, потребовавшей в какой-то момент заменить коньки «снегурки», прикручивавшиеся специальным ключом к ботинкам и вечно спадавшие, на взрослые «хоккеи», мама рассказывала о своем детском счастье с горящими глазами .

Как-то она выпросила у старших братьев один конек, привязала к валенку, понеслась на Двину и так славно покаталась там! У нее и в мыслях не было, что может быть что-то лучшее.

Из этого я сделала вывод, озадачивший и рассмешивший ее:

– Вот видишь, тебе можно было одной кататься по Двине, а меня ты даже за ворота не пускаешь без бабушки .

Удовольствие катания на одном коньке мне даже сомнительным не казалось, просто недоразумение какое-то, а вот свобода передвижения моей ровесницы по замерзшей речке, где «сплошные проруби» и «тонущие дети», стала предметом серьезных раздумий. Какой смелой девочкой была моя мама! Ведь ей наверняка тоже многое запрещали, ну и что? И я так хочу!

Алла Никитина Я иногда пытаюсь пролететь над Кантонической улицей, где они жили до войны, и заглянуть в мамино детство. Семья ютилась в одной маленькой комнате – муж с женой, пятеро детей и их бабушка, моя прабабушка Лея. Но не получается протиснуться в эту нору и в мутном свете единственной лампочки рассмотреть хоть что-нибудь.

Однако по прошлым воспоминаниям мамы обитатели «кантонического» пространства были счастливы:

– Ну конечно, нам было весело, хоть и голодно, мы столько смеялись!

Прямо-таки из серии невыдуманных пионерских речевок:

За детство счастливое наше Спасибо, родная страна!

К старости ее рассказы о детстве утратили радостную окраску. Она то ли жалела себя, наблюдая безбедное и беззаботное существование собственных внуков лела и правнуков, то ли брезгливость одолевала при воспоминании сырого и мрачного жилья, где грудой тряпья в углу застыла Фрума-Шима .

– Мама работала весь день, а смотреть за мной пригласила нищую старуху, страшную, как смертный грех. Засаленная фачелька (косынка) над торчащими во все стороны космами, единственный черный зуб во рту... Я боялась ее больше, чем гулявших по квартире крыс. Вот ты смеешься, а кого моя мама могла взять в бебиситеры за те гроши, которые получала на фабрике? Правду говорят, что бедность – не порок, а большое свинство .

Несчастная старуха, видимо, действительно сильно испугала маленькую Розочку, потому что все три поколения ее потомков тоже боятся легендарной Фрумы-Шимы. Куда там фрекен Бок!

Когда моя прабабушка Лея в 1927 году собралась наконец к сыну в Филадельфию и потребовала от своей дочери Любы последовать за ней с детьми («Ты пропадешь в этой нищете!»), та и слушать не хотела. Мама вспоминает картинку, которую не раз воспроизводила почти одними и теми же словами .

– Помню, как бабушка Лея ходила по комнате туда и обратно, быстро, большими шагами, и что-то говорила, говорила моей маме сердитым громким голосом .

А потом уехала. Пришло от нее несколько писем, фотография, и связь оборвалась – стало опасно получать почту из-за границы, за это сажали. Вскоре папа умер, и мама моя осталась одна с четырьмя собственными детьми и моим старшим сводным братом, сыном папы. Мне исполнилось четыре года .

Пожалела ли когда-нибудь моя бабушка Люба, бедная вдова, что не уехала вслед за своей мамой в лучшие края? Она об этом никогда не говорила. Ее брату сопутствовала удача – по прошествии времени он стал владельцем нескольких магазинов готовой одежды в Филадельфии. Это все, что она знала .

Меня поначалу ошеломил поступок моей прабабки, очень похожей статью и глазами на свою старшую дочь Любу. Я знакома с ней по единственному, охристого оттенка снимку, на нижнем крае каймы которого написано «Филадельфия» .

Взгляд прямой – глаза в глаза, ни тени улыбки, наоборот, брови чуть сдвинуты, напряжена, волосы узлом на прямой пробор. В разные времена я по-разному не понимала свою прабабку. Вначале: как она могла оставить родину, поменять ее на какую-то там Америку? Позже: как же она одна, в столь почтенном возрасте Баркеса 53 (не меньше шестидесяти!), пустилась в долгое путешествие за тридевять земель через моря и океан? А когда я наконец поняла, от чего она убегала (и куда бежала – к сыну ведь единственному!), попыталась болеть ее болью: здесь, в красной, нищей неразберихе («Как ты можешь выйти замуж за стачечника?!»), оставались прозябать две ее дочки и пять внуков, среди которых моя мама .

Прабабушка Лея наверняка знала, что никогда их больше не увидит… Интересно, почему она называла своего зятя стачечником, живя в стране, где уже давно не было стачек? Почему невзлюбила стачечников навсегда? Ведь не они выкинули ее с детьми из Динабургского гнезда .

Как бы долго ни бродила я по закоулкам Сада, мне не отыскать ответа. Я не найду там семью Бичиных. Как и где жили они в Двинске до изгнания, в каком доме? В достатке ли, в бедности? Как садились за общий стол отец, мать, четыре дочери и сын? Как выглядели их праздничные дни и печальный день изгнания?

Где скитались? Как потеряли главу семейства, моего прадеда Боруха?

Почему я не расспросила обо всем бабушку Любу? Если бы знать в ту счастливую эпоху молодого эгоизма, что я теряю… И она отомстила мне молчанием .

Итак, оставив набитый детьми и нищетой дом дочери и стачечника, моя прабабка отчалила от одесских берегов и скрылась в тумане в направлении могучей дамы с факелом свободы, тоже, впрочем, эмигрантки, но французской, обосновавшейся напротив Манхеттена, форт Вуд .

Семейство Гиндиных (бабушка из Мовшензон превратилась в Гиндину) не слишком страдало в Витебске – исключительно по причине того, что не знало другой жизни .

– Мама убегала вечерами в театр или в кино,

– Но она ведь так тяжело работала, какой театр?!

– Ну и что? Она любила театр. После работы ходила. В Витебске их было несколько, и гастролеры приезжали. Мои старшие братья занимались в драматических кружках. Аркадий поступил потом в труппу Академического театра, Борька, если бы не война, тоже стал бы артистом, он очень этого хотел, у него хорошо получалось .

Голод, холод и нищета пугали, оказывается, только прабабушку. Для ее дочери то была привычная среда обитания, а уж для внучки просто норма с выходом в неописуемую радость: «Ты не представляешь…»

«Ты не представляешь, какое счастье съесть свежую булочку с молоком!» или «Мне подарили в школе пару новых теплых ботиночек. Это была такая радость!»

А уж катание на одном коньке!

На толстом слое рабоче-крестьянского чернозема должны были взойти ростки нового, счастливого будущего. Моего. Оно уже зеленело в бодрящих песнях, освещенных солнечными улыбками Марины Ладыниной и Любови Орловой: «А ну-ка, девицы! А ну, красавицы! Пускай поёт о вас страна!»

«Пускай поёт о вас…» – так, видимо, молилась на другом конце планеты моя прабабушка Лея .

Алла Никитина Последний поросенок Его звали Дюша. Это имя было очень популярным среди свиней нашего двора .

Дюши и Хрюши жили в сараях, полагавшихся каждой квартире. Эти приземистые деревянные строения шли по противоположной домам кромке двора, нависая прямо над дворовыми пристройками, кладовками и сараями в нижних дворах улицы Толстого. Двор наш, таким образом, был маленькой отдельной страной, закрытой со всех сторон. В сараях хранили дрова на зиму – топить печи, о центральном отоплении в те времена тотальной разрухи мало кто слышал. Но я бы не стала завидовать тем, у кого оно было. Дрова – это событие: аромат весны в сентябре, суета вокруг сваленных бревен, опилки, руки в смоле… Там же, в сарае, гадавали поросенка .

Да простит меня мой еврейский Бог, о существовании которого я узнала слишком поздно, поросят держали и другие еврейские семьи нашего двора. И – о ужас! – с большим аппетитом это ели. Более того, забой бедного некошерного животного сопровождался ритуальными возлияниями, интернациональной обжираловкой и непременным братанием под девизом «ты меня уважаешь?». Предновогодние недели оказывались весьма насыщенными – все ходили в гости ко всем. На столах появлялось одно и то же: огромная сковорода с шипящими шкварками и луком, ломти хлеба, миска золотой рассыпчатой картошки под паром, ну и, разумеется, квашеная капуста из того же сарая, с кусочками льда, алыми каплями клюквы и крапинками душистого тмина, а также крепенькие соленые огурчики. Это изобилие завершала большая бутылка водки, как пика на новогодней елке .

Нас, детей, тоже приглашали на пиршество, а вот то, что ему предшествовало, видеть не полагалось. Мы только на следующий день осознавали, кого пожрали вчера: Дюша или Хрюша уже не визжали в чьем-то сарае, призывая хозяйку поспешить с завтраком, и чья-то бабушка не стучала с утра сечкой, кроша в деревянном корытце бульбу, хлеб и остатки вчерашнего обеда .

Нашему Дюше, помню, покупалась специальная картошка, мелкая, несортовая. Бабушка варила ее в мундирах, а я старалась не упустить момент, когда она выключит керогаз, и начинала клянчить: «Бабушка, дай одну. Ну одну! Пожалуйста!» Бабушка поджимала губы – так она делала всегда, когда ей что-то не нравилось: «Мы же вот-вот садимся завтракать!» Традиционным завтраком было вареное всмятку яйцо, хлеб с маслом и какао. Но мне хотелось только дюшиной картошки, и я ее получала. Обжигаясь, снимала тоненькую кожуру и, посыпав крупной солью, с удовольствием поедала. А потом мы с бабушкой шли кормить Дюшу .

Сарай наш отличался образцовым порядком – за ним следил отец. Все гвозди были рассортированы, все гайки и винтики лежали по своим коробочкам, все рабочие инструменты – пила, топор, лопата, еще что-то и еще что-то – выстраивались и вывешивались по местам. Задняя стенка была в два-три ряда заложена доверху поленьями. Их желто-розовые срезы хорошо пахли. Даже Дюша не мог уничтожить этот запах (он вообще выглядел весьма аккуратно, точно был не свиньей). Этому послушному существу полагалось наращивать «полпудики», что он аккуратно делал, громко чавкая, окунув голову в ведро с пойлом и округляясь с каждым днем. Черношерстый, с розовыми ушами и розовым, как у Вовки-китайца, мокрым пятачком, он любил нас с бабушкой. Так мне казалось .

Баркеса 55 Но еще больше он любил свободу, как оказалось .

Однажды бабушка не успела прикрыть за собой дверь сарая, и Дюша ринулся в просвет, забыв про завтрак, точно всю свою поросячью жизнь ждал именно этого момента. И тут началось! Бабушка сначала заметалась, бросилась за ним, но наш вороной хряк галопом поскакал в пампасы, нырнув в подворотню. Ладно, сбежал бы он в город и носился бы там по Ленинской. Но он мог «спровоцировать аварию, столкнувшись с грузовиком», как сказал потом наш участковый в синих галифе моей бледной бабушке. Грузовик как раз в миг дюшиного прорыва прогрохотал по булыжной мостовой у самой арки и так напугал ошалевшего поросенка, что он резко повернул назад, едва не сбив с ног бабушку, сделал круг по двору и ринулся вниз, к баркесе. Наш дворовый народ быстро организовался, и все кинулись за ним. Один умный Китаец лениво поплелся к подворотне и встал в ней, как вратарь, точно был уверен, что Дюша сюда вернется .

Да здравствует баркеса! Она как раз вовремя выпустила, хлопнув дверью, того самого участкового милиционера, поначалу очумевшего от прущего на него поросенка, за которым несся табун хохочущих жильцов. Дюша взвизгнул от неожиданности, остановился, развернулся и поскакал, теперь уже в толпу, под резкий звук милицейского свистка. Все отпрыгнули кто куда, расчистив проход, и Дюша снова рванул по тропе к подворотне. На сей раз он точно сбежал бы, если бы не Китаец. Но длинные ноги и длинные руки Вовки тормознули Дюшу. Он обреченно встал перед узкоглазым молодцем, опустил голову и, кажется, заплакал. Тут его Китаец оседлал, подъехал верхом, семеня ногами по земле, к нашему сараю, спешился и впихнул туда пинком в толстый зад опозоренного Дюшу. .

– Это последний поросенок, которого я кормлю! – громко заявила взволнованная бабушка всему двору .

Фимка, Лелин старший, брат, проходивший мимо, услышал покаянные слова бабушки и рассмеялся:

– Тетя Люба, а как же этот? – он повернулся ко мне и больно ущипнул за щеку .

Все расхохотались, даже бабушка, а я обиделась и затаила на моего вечного вражину месть – приговор о публичной казни .

В дремучем закоулке моего Сада он, бедняга, долго корчился в муках ожидания самого страшного и очень болезненного наказания, что до поры до времени доставляло мне сомнительное удовольствие. Но я так и не решила, через что Фимка примет мучительную смерть: расстрел, повешение, яд или эшафот. Все тот же дурацкий страх сдерживал выбор – я ведь и сама должна была лицезреть задуманное. Однако муки врага в преддверии ужасного – это тоже не так уж мало, и сатисфакция, таким образом, была получена. Жажда мести, отравившая разум, совершенно закрыла от меня картину страданий его родных, моих любимых людей – Лели, Арика, тети Зайкиной… А моя бабушка?

Позже, когда Фимка умер от сердечной болезни совсем еще молодым, оставив вдову и сына, я узнала от разных людей, каким добрым, заботливым и порядочным человеком он был. И я теперь старательно обхожу те дебри моих эмпирей, где кому-то учиняю расправу. Однако не хочется делать «ну-ну-ну!» лохматой, краснеющей от стыда и обиды девочке, ибо человек должен как-то защищаться, когда его щиплют или бьют по щеке. Так говорит мой еврейский Бог: не подставляй другую, а еще лучше – бей первым! Ну вот я и бью… Алла Никитина Смоленский базар Аромат чеснока и тмина щекотал ноздри, когда бабушка старательно укутывала слоистый шмат сала в чистую белую холстину, чтобы снести на базар знакомому мяснику и взамен получить хороший кусок говядины. Я помню скользкие, розовые полоски говяжьей мякоти на широкой двурогой вилке, которые мясник попеременно вертел перед внимательной бабушкой. А бабушка качала головой и в который раз указывала тонким своим, узловатым пальцем, какой еще кусок поднять с прилавка, и снова сосредоточенно осматривала товар, чуть склонив голову. Мне надоедала бесконечная демонстрация плоти, тем более что их разговора на идише я не понимала и начинала тихонько дергать бабушку за юбку .

– Ну, как еще угодить мадам Любе? – обращался продавец ко мне по-русски. – Корова одна, а вас много .

– Я тоже одна, а вас тоже хватает, – парировала бабушка, с довольным видом укладывая в сумку избранный кусок мяса, завернутый в газету. – Сварю бульон и сделаю блинчики на два дня, – говорила она не то себе, не то мне, выходя из лавки .

О бабушкины блинчики с мясом, жареным луком и яйцом! Они лежали упругими подушечками в несколько этажей на подносе и ждали отправки на сковородку .

– Бабушка, дай блинчик!

– Нет! У меня здесь все точно по счету на два дня .

– Ну дай, бабушка, мой завтрашний .

– Завтрашний – на завтра. А ты сегодня уже обедала .

Она сдавалась нелегко. Снова пересчитывала. И, как ни странно, всегда находился один, и только один лишний. Она ровненько разрезала его пополам, золотистый, горячий – мне и Адке. Бабушка любила порядок в еде и запрещала нам кусочничать, постоянно жевать что попало .

Смоленский рынок казался огромным и полным всем, чего душа пожелает .

Особенно летом. А моя душа желала земляники со сметаной. Бабушке капали на тыльную сторону ладони желтоватую, тугую каплю, которую она осторожно слизывала, шевелила губами, проглатывала, кивала одобрительно, и только тогда поллитровая баночка, туго перевязанная у горлышка, отправлялась в ее сумку. Туда же спускались сплющенный шар творога с сеточкой от марли, отпечатавшейся на белоснежной, с золотистыми прожилками поверхности, и фунт масла «со слезой»

в непромокаемой бумаге. Потом набивалась авоська – зеленью, бордовой с белым пятнышком у корешка редиской, стрельчатыми перьями зеленого лука, молодой картошкой-скороспелкой, пучками ярко-оранжевой морковочки-каротельки. Туда же ссыпались первые яблоки. А сумка продолжала поглощать рыжие разлапистые «лисички», зеленый салат и, наконец, кульки земляники и черники. Все это нам надо было донести до дома. Мы медленно возвращались длинной нашей улицей полководца Суворова, делая недолгие, но частые привалы .

–  –  –

Виктор Николаевич Кустов родился в 1951 г. в Смоленской области .

Окончил Иркутский политехнический институт. Член Союза писателей России. Главный редактор всероссийского литературного журнала «Южная звезда». Живет в Ставрополе .

КОМПЛЕКС НЕВЕСТЫ

ПОВЕСТЬ

Если бы у меня был брат... К сожалению, его нет. Но если бы он был, он, несомненно, был бы выше, красивее, сильнее и, я уверен, никогда бы не сошелся с К.Г.Б. Скорее всего, он просто не пошел бы с тем англичанином в ресторан и не пытался бы практиковаться в студенческом англоязе, а значит, на следующий день его не вызвали бы в неприметный кабинет в одном из закоулков университета, где и оказался тот самый К.Г.Б., Кирилл Гаврилович Банников, старший лейтенант и куратор из настоящего КГБ, который об англичанине знал все, а вот обо мне – не очень, и о нашей беседе в ресторане не очень, а так хотел знать, что на мое «не помню» выдвинул ящик стола, демонстративно включил магнитофон, предварив это фразой: «Хватит невестой прикидываться!» – и потяжелел голосом и лицом, давая понять, что карьера студента и молодого коммуниста решается именно сейчас и здесь, и мне ничего не оставалось делать, как дать согласие.. .

Так начался наш длинный роман, определенный отсутствием у меня брата. Или хотя бы сестры. Или какого-нибудь чина среди родственников. И произошло это уже довольно давно, но тянется и по сей день, хотя моего друга К.Г.Б. давно уже нет, но у него, в отличие от меня, есть и братья, и чины в родстве... Именно с его (ныне покойного) подачи я и стал Невестой, по его вине потерял семью и продолжаю свой альянс с Ф.С.Б. – Федором Сергеевичем Борисовым, который позвонил ни свет ни заря в это мглистое утро и теперь ждет в месте, известном только нам .

Комплекс невесты 63 По их милости я человек свободный, не обремененный ничем, включая службу, – гонорары позволяют не добывать хлеб насущный в поте лица. Могилки родительские по возможности посещаю. Для бывшей семьи я однажды исчез неведомо куда, и хотя я о них знаю все, они обо мне – ничего .

И я, вполне обычный гражданин, шлепаю по слякоти, сажусь в троллейбус и еду почти до конечной, в многолюдную спальную новостройку, где всегда столпотворение в это время, а значит, я и Ф.С.Б. будем незаметны и никому не интересны .

В троллейбусе я веду себя как обыватель: выражаю вслух свое отношение к погоде, пытаюсь пошутить с кондукторшей, возрожденной реформами, и уступаю место необъятной женщине. Она так тяжело дышит, что я начинаю за нее опасаться, а заодно и за себя: ни в одно ЧП я не могу быть втянут, поэтому неторопливо перемещаюсь в сторону выхода, – и правильно делаю, потому что за остановку до моей женщина начинает хрипеть и пытается что-то сказать окружающим; я вижу по глазам, что ей плохо, но пусть помогут другие – я уже на ступеньке и, уходя, понимаю, что троллейбус застыл: там суета, что-то происходит, но я в числе тех, кто уже приехал, и у нас свои проблемы .

Иду деловито, как все, но умудряюсь пропустить тех, кто шел позади: привычка подметать; ныряю в арку между двумя длинными девятиэтажками, вбегаю в крайний подъезд и опять отслеживаю – за мной никого. В подъезде – тоже .

В лифт – и на самый верх. А там еще неслышный полет над ступеньками на технический этаж и... Впрочем, секретов спецархитектуры раскрыть я не могу, а могу лишь констатировать, что Ф.С.Б. не было. Глянул на часы: две минуты моего отставания, значит, действуем по предписанию «стоп-гоп».. .

Выхожу из последнего подъезда и огибаю дом с другой стороны, там, где зияет котлован будущей девятиэтажки, и иду один как перст, пока не вливаюсь в уже поредевший поток, текущий к остановке. Вроде все чисто, но что-то не то. Впервые за все годы моего знакомства с Ф.С.Б. Правда, даже такой вариант когда-то предусматривался, и теперь я еду в центр, сожалея об оставленном доме, о том, что в нем и чего, может быть, я никогда больше не увижу. В центре пересаживаюсь и еду в обратном направлении, туда, откуда только что приехал, но недолго – до первой стоянки такси, и вот уже сижу в теплой иномарке рядом с молодцеватым муниципальным таксистом и с сожалением думаю о предстоящих переменах .

Нет, все это чушь насчет романтики секретного сотрудника. Как чушь – об их бронированных лбах и киборговых мышцах. Убрать или убить меня проще простого, хоть издали, из какого-нибудь самого примитивного пугача, хоть вблизи, маленькой финочкой. Правда, второе сделать труднее, я давно научился передвигаться в свободном пространстве. Вот разве что таксисту сейчас, – мы сидим рядом, я нарушил правило, мое место на заднем сиденье, значит, ситуация действительно нестандартна и я не так уж спокоен .

– Здесь, – приказываю я .

– Да мы только отъехали... – удивляется тот, но я уже приоткрыл дверцу и положил между сиденьями новую пятидесятирублевую бумажку .

Бумажка возымела действие .

Виктор Кустов Я перешагиваю грязный валок снега и быстро иду обратно, краем глаза отмечая изменение ситуации позади. Хвоста нет. Теперь главное – скорость. До автовокзала семь минут пешком, до отхода моего автобуса – десять.. .

Это только в книжках крутые, словно яйца, суперагенты меняют авто как перчатки. У них там явочные квартиры в каждом квартале. Моя жизнь – гостиницы да общественный транспорт. Ну а паспорта, естественно, разные. Нынче я – Станислав Яковлевич Глаголев, тридцати восьми лет от роду, приехал из далекого отсюда Якутска по служебным делам. Глаголевым я буду в гостинице южного курортного городка, а может, и еще где-нибудь, это как доведется.. .

Захожу в автобус, когда водитель уже перегазовывает, чтобы отвалить от площадки, и вежливо расшаркиваюсь за то, что создал неудобство этому широколицему хозяйчику, и тот, неожиданно улыбнувшись, бросает по-свойски:

– Ладно тебе, парень, топай в хвост .

В хвост – это хорошо, это все на виду, и я усаживаюсь в кресло над задним колесом в полупустом автобусе. Отсюда мне видно всех и не надо оглядываться, и можно расслабиться, подремать, это будет хоть короткий, но отдых, потому что даже за стенами я всегда чего-то опасаюсь и всегда, как и сегодня, покидаю их, имея с собой все необходимое для начала новой жизни .

Если меня расшифровали, в моем логове ничего не найдут, вернее, найдут тот самый набор перезревшего холостяка, который усугубится или облегчится только ассортиментом порожних бутылок. Если судить по нему, то я вполне законченный алкаш, живущий исключительно на шмурдяке и лишь по крупным праздникам позволяющий себе белоголовочку .

А тут и хозяин квартиры объявится, который сам ахнет, увидев этакое, потому что уступил просьбе старого приятеля, пустил пожить одинокого интеллигента, правда, в глаза того не видел, в письме разрешил, а приятель тоже хорош, протежировал, а сам отбыл в загранкомандировку – то ли в Монголию, то ли в Австралию, к аборигенам, поди сыщи... А больше ничего и не сыщут: пару рубах, куртку, разбитые туфли... Весь мой гардероб в камере хранения, а банный день был позавчера, так что я пока выгляжу свежо, но вот скоро ли доберусь до гардероба.. .

Если с Ф.С.Б. все в порядке, он заберет, а если нет – пиши пропало.. .

Соседи порасскажут: жил тихо, не видно, не слышно, – уж чему-чему, а быть незаметным за годы сексотства я научился. Но обязательно найдется парочка глазастых бабусек, припомнят меня, который шастал порой по двору туда и сюда, но только с усами и бородой.. .

Заснул все-таки. И так быстро доехали. Вот он, благословенный городок, курортная Мекка, правда, изрядно захиревшая за годы реформ, передела власти, денег... Вот он, мой спасительный островок на неизвестно какой срок. И должен я здесь быть еще ниже, чем прежде, чтобы даже у самого хапающего мента не возникло желания познакомиться с моими документами .

Выхожу последним, немного помешкав, незаметно отслеживая рассасывающихся пассажиров, встречаемых и нет, и, когда исчезает из поля зрения последний из попутчиков, неторопливо ступаю на привокзальный асфальт .

Зябко. Близкие горы окутаны туманом – прекрасная погода для домашнего времяпрепровождения, но ни дома, ни камина, ни любимой женщины или хотя Комплекс невесты 65 бы книги у меня нет; покупаю в киоске пару местных газет, тут же разворачиваю одну, запоминая все физиономии, окружающие меня, и не торопясь иду по улице .

С этим городом у меня кое-что связано. Щемяще приятное. Из не столь уж далекого прошлого. Можно сказать, что пролетел всего лишь миг, а можно – ушло мгновение вечности. Впрочем, и то и другое будет верно. И миг, и вечность одновременно .

Печальное зрелище: цветочные клумбы, покрытые грязным снегом .

Тогда было лето, и пышно цвело всё.. .

Иду по торговой улице так же неторопливо, как и все, кто в этот будний день имеет возможность если не купить что-либо, то хотя бы поглазеть. Проблем ни первых, ни вторых я не знаю: прелестей долгожданных покупок не понимаю, нет опыта, всю жизнь покупал только необходимое, хотя мог бы позволить себе все, о чем мечтает большинство. Я не бедный человек, как принято сегодня говорить, но сейчас мне необходимо пополнить наличные .

Меняю курс и по извилистой тихой улочке подхожу к банку. В просторном вестибюле пусто и тихо. Охранник-«секьюрити» окидывает меня профессиональным взглядом, наконец, решает, что я их клиент .

Вставляю карточку в банкомат, нажимаю кнопки, еле заметно перемещаясь вправо-влево, так, чтобы даже дальнозоркий не мог заметить, что я делаю, быстро считываю, чем я располагаю, и с благодарностью вспоминаю Ф.С.Б.: счет существенно пополнился. Гонорар за последние полгода. Трудные полгода. Иногда казалось – действительно последние в моей жизни.. .

Снимаю мелочь на первые дни и неторопливо иду к выходу, отмечая, что с обеих сторон все так же безлюдно и мглисто .

Теперь можно в гостиницу. Я – командированный и вполне могу себе позволить лучшую, а вот номерок – достаточно скромный, одноместный и желательно угловой, напротив или рядом с запасным выходом .

Да, такой есть .

Дежурный администратор – молодая крашеная блондинка, уже постигшая азы капитализма: ни вопросов, ни эмоций... В моем прошлом на ее месте сидела дама – пародия на сексотов. По ней все было видно. По этой – ничего... Но мне обязательно нужно ее отвлечь от моего нестандартного желания, и это можно сделать, только наложив новый информационно-эмоциональный пласт .

– Послушай, красавица... – я считываю с таблички. – Наталья Львовна. Вы – райская женщина... – налегаю на стойку, откровенно заглядывая в разрез платья. – А я – Стас, – небрежно бросаю паспорт. – Не женат. Северянин, – и похотливо шепчу: – посидим вечерком у меня в номере?.. Я – щедрый... И голодный.. .

От такой атаки ей помогает защититься опыт. Но меня трудно остановить взглядом, заготовленную пятисоточку решительно всовываю между маленькими грудочками, пальцами ощущая тепло тела, и, откровенно говоря, возбуждаюсь.. .

Мне нравится быть разным.. .

Ее рука взлетает вверх, глаза – вниз, и по тому, как этот взлет замирает, а глаза перестают злиться, я понимаю – она не дальтоник .

– Вечером я занята.. .

– Ну, как-нибудь, – соглашаюсь я, нагло проводя пальцем по ложбинке. – У меня длинная командировка.. .

Виктор Кустов И слежу за ее мимикой. И понимаю, что своего добился: в ее памяти останется достаточно стандартный зрелый мужчина, гладко выбритый, с короткой стрижкой, в общем-то с невыразительным лицом, но с вполне приличной, без живота, фигурой. Я даже ловлю ее колебания и немножко пугаюсь: вдруг действительно придет в номер? Забираю ключ и, продолжая разыгрывать богатого командированного, поднимаюсь по лестнице, ощущая ее провожающий оценивающий взгляд, оборачиваюсь... Наши взгляды встречаются, я шевелю поднятыми пальцами, она отворачивается.. .

Номер – вполне. На полторы звездочки. По мировым стандартам. А по нашим – шикарный. Ложусь на влажноватую постель, закидываю на спинку кровати ноги .

Прямо передо мной – окно. За ним – ветви голых черных деревьев и дальше – грязновато-белый склон. Оттуда запросто можно достать меня даже паршивеньким стволом. И я задергиваю пыльные шторы, понимая, что по вечерам придется сидеть в темноте.. .

Хотя на вечера у меня другие планы.. .

Но что же все-таки случилось?

Слишком высоко мы добрались... До тех, кто не по зубам Ф.С.Б. Значит.. .

Я вдруг осознаю, чем это может грозить. Мне становится жарко. Хочется куданибудь бежать. Но я продолжаю лежать. Наконец медленно поднимаюсь, подхожу к окну, отодвигаю краешек шторы: да, склон – очень удобное место... Впрочем, смешно, мне ли не знать, что если охота началась... Но не будем о неприятном.. .

За окном уже темнеет: февральский слякотный южный вечер. А еще утром все было не так. И, кажется, кроме утренней чашки кофе я ничего не держал по рту .

Значит, следует поужинать, а потом.. .

Я надеялся, что об этом городке и о моих отношениях с ним никто не знает .

И о Светлане. Несколько дней передышки, если, конечно... Ладно, не будем гадать. Сколько лет прошло?

Привожу себя в относительный порядок и тут понимаю, что все же стоит переодеться. Время еще позволяет, магазины работают, но темп придется ускорить .

Быстрым шагом спускаюсь к стойке, настроившись на дальнейшее завоевание Натальи Львовны, но она уже сменилась, и я молча отдаю ключ такой же крашеной блондинке. Униформа.. .

Универмаг похож на барахолку времен застоя в миниатюре. В бардачной тесноте с трудом нахожу отдел с тем, что мне нужно. Серый костюм меняю на свитер и джинсы. Пальто – на пухлую куртку. Долго размышляю, чем заменить шапку, и решаю, что обойдусь без нее: скоро лето. Под все это мои полусапожки никак не подходят, приходится переобуваться в меховые модные ботинки, нечто среднее между альпинистскими и бутсами. Над мелочами не раздумываю: пара натуральных рубашек неброских цветов, спортивные перчатки, и вот я уже вполне вписываюсь в массу отдыхающих .

С тючком, в который мне упаковали старую кожу, бреду по улицам и вхожу в парк. Вокруг – никого. Пытаюсь втолкнуть в тюк кирпич, намереваясь оставить его в пруду, сереющем рядом, но вовремя соображаю, что делаю глупость. Пока избавляюсь только от пиджака, бросив его в кустарник: версия – оставил пылкий любовник .

Комплекс невесты 67 Пальто заталкиваю в открытый канализационный люк на соседней улочке: подарок бомжу .

Брюки приходится чуть надорвать, в таком виде они абсолютно естественны в ближайшем мусорном бачке. Полусапожки сбрасываю в очередной приоткрытый люк. И мне кажется, что они тут же нашли нового владельца .

Теперь я полностью свободен и уже ощутимо голоден. Рестораны мне заказаны, лучше всего столовые, но там можно получить изжогу, и я выбираю ближайшее кафе: чахохбили, люля-кебаб, салатик из овощей, кофе двойной. Сижу за последним столом, за мной – стена, справа – выход. Я люблю, чтобы выход был справа, правая нога толчковая, разворот правый у меня лучше получается – я левша... Когда-то считал, что это плохо, сейчас – что очень хорошо .

Передо мной – две компании, водка, пиво и дым. Они уже хорошо говорят, изолировав себя от окружающих, и под этот гам я с аппетитом поедаю мой обедужин. Смакую кофе и выхожу на уже совсем вечернюю улицу .

Все оттягиваю и оттягиваю.. .

Еще в автобусе я был полон решительности и оптимизма, но вот чем ближе, тем больше сомнений... Все-таки прошли годы... И эти годы мы жили в параллельных мирах, ничего не зная друг о друге .

Неторопливо бреду в гору. Можно было бы доехать, идти довольно далеко, но я считаю, что еще рано, она вполне может где-то задержаться. Стараюсь не думать о том, что могло произойти за эти годы. Не могу. И не хочу.. .

Это был период с трудом сдерживаемого хаоса, даже всегда уверенный К.Г.Б .

растерялся, и я ушел в отпуск на неопределенный срок. Он не спросил, как я буду отдыхать, а я не сказал, потому что сам не знал, но чувствовал, что неплохо было бы попить минеральной водички и пожить без всякого напряжения. И приехал сюда .

Был конец мая. Зелень еще не успела утратить весенней яркости, а клумбы и аллеи каждый день взрывались новым цветом. Целыми днями я бродил по городу, дышал запахом близких гор, пил воду, ел все, что хотелось, глазел, если было на что, и ощущал, как время замедлило свой бег, а я растворяюсь в нем.. .

Это были самые безмятежные дни в моей жизни, если не считать детства.. .

В то воскресенье, на закате, мне захотелось полюбоваться городом сверху, с главенствующей высотки над ним, но совсем не было желания подниматься, как остальные отдыхающие, по асфальтовому серпантину, и я выбрал прямой путь по склону. Уже ближе к вершине меня нагнали сумерки, а я, в свою очередь, – длинные ноги в обтягивающих джинсах и черных от весенней земли кроссовках .

Я умею ходить почти бесшумно, и у меня было время понаблюдать и за ногами, и за узенькой спиной с маленькими лопаточками, играющими под майкой, прежде чем их обладательница оглянулась и, не удержавшись от вскрика, отступила в сторону, освобождая мне дорогу .

– Ради бога, извините меня.. .

Я с трудом различал в быстро сгущающейся темноте ее лицо, но тем не менее отчего-то робел, словно в том, что я до этого видел, была какая-то непристойность .

– Вы испугали меня .

Виктор Кустов

В ее голосе совсем не было агрессии, скорее беззащитность и доверие, и я предложил:

– Давайте закончим восхождение вместе.. .

И она доверчиво протянула руку .

Иногда я легонько касался ее талии, помогая.. .

А потом мы стояли на самом верху и смотрели на россыпь огней у наших ног .

И болтали обо всем на свете, спускаясь по серпантину, и расстались на той точке взаимоотношений, когда послевкусие приятно, но не более, и не обременено никакими обязательствами.. .

И все-таки на следующий день я почему-то пошел к ее дому и до темноты просидел подле подъезда, узнав все, что меня интересовало, от словоохотливых соседей. Впрочем, это было совершенно излишне – Светлана ничего от меня не стала утаивать, когда мы встретились: живет с мамой и дочерью, работает медсестрой в одном из санаториев, с отцом ребенка контактов нет, он уехал куда-то на Север, в пригородной деревеньке жива еще бабушка. Одним словом – женский монастырь.. .

Мы беседовали, гуляя по вечернему городу, никому в жизни я так много о себе не рассказывал, хотя порой собственную биографию переносил на выдуманного друга .

Потом были те самые две ночи, когда мать Светланы с ребенком уехала на выходные в деревню, и эти две ночи и день между ними так и остались в памяти ослепительно светлым и теплым, а главное, заполненным только приятными событиями временем.. .

Тогда она мне подарила свою фотографию, на которой, почему-то на английском, было начертано неожиданное признание: «Only for you!»

...И вот теперь я вновь сижу у ее подъезда.. .

Здесь ничего не изменилось. Хотя нет, исчезла скамеечка, такая удобная, сталинских еще времен, из дюралевого сплава... Конечно, уже переплавлена во чтонибудь не менее полезное... Ящичек с песком так и остался... Странные мысли он у меня всегда вызывает. Вспоминаю, что в песочек ходят кошки. И почему дети любят строить песочные замки?. .

Сейчас песок грязный и влажный, как, впрочем, и оградка, но больше присесть некуда, я сметаю его ладонью с краешка доски и присаживаюсь так, чтобы был виден подъезд и, если мне не изменяет память, вот то окно, на пятом... Я из него выглядывал, и было видно.. .

Оборачиваюсь, прикидываю ракурс с пятого этажа. Кажется, похоже... Впрочем, оно все равно не светится.. .

Усаживаюсь поплотнее, подтягиваю замок куртки .

С одной стороны, надо ждать, с другой – нельзя привлекать к себе внимание .

Придется вновь менять облик .

Несколько минут размышляю на эту тему, хотя рациональным быть сегодня как-то не получается, и продолжаю сидеть, непростительно попирая все навыки и опыт, приобретенные за многие годы... Так и звучат во мне две темы: ожидания и глупости.. .

Комплекс невесты 69 Наконец, тьма становится совсем густой, и о глупости я начинаю забывать, теперь меня явно никто не разглядит; и все внимание – на желтое слабое пятно у подъезда. Не знаю почему, но мне хотелось бы увидеть ее здесь. Нет, конечно же знаю, нечего лицемерить: многое могло измениться за эти годы. И она тоже.. .

А мне так не хочется, чтобы те дни потускнели.. .

Становится зябко. Подъезд, похоже, вобрал в себя всех жильцов, но окно так и остается темным. Может, она уехала?.. Или вовсе не живет здесь? Я все более склоняюсь к тому, чтобы вернуться в гостиничный номер или побродить по ночному городу. Поднимаюсь, чтобы идти, и вижу ее... Черное широкое пальто, вязаная шапочка, тоже черная, из-под которой выбились кокетливые пепельные пряди, усталая, закрытая от мира походка... Притопывает перед подъездом, обивая сапожки, и я неторопливо и тихо направляюсь в ее сторону, пытаясь разглядеть лицо, но уже понимая, что это не столь важно, потому что мне становится щемяще сладко и нет ничего более, кроме желания осязать ее во что бы то ни стало... Но я медлю, наблюдая за ней, я оттягиваю мгновение, когда наши взгляды встретятся и мы окажемся в равном положении, ибо потом я уже не смогу фантазировать, не смогу представить, что хочу видеть в ее глазах, потому что будет то, что будет, и, скорее всего, я постараюсь не вглядываться в них, а скользить взглядом по лицу, фигуре, по чему угодно... А сейчас я могу вообразить, как растворяюсь в них.. .

Сейчас она войдет в подъезд .

Я ускоряю шаг, вытягиваю руку, чтобы придержать закрывающуюся дверь, так мы и замираем: между нами дверной проем, за ней – сумрачная лестница, за мной – мокрая улица, но мы этого не видим, как и ничего другого, наши взгляды встречаются, и все вокруг перестает существовать, миг превращается в вечность, и, когда возвращаемся в этот мир, мы долго привыкаем к времени, гораздо дольше, чем длится наш медленный марш на пятый этаж, стояние в прихожей, когда время опять куда-то исчезает, оставив вместо себя жасминный запах, шелк волос, восторг губ, а еще мы так много молча говорим друг другу, что когда вновь проявляется тиканье часов, она просто спрашивает:

– Замерз?

Я мотнул головой. Мне не хотелось уходить оттуда, где я был. Я боялся, что больше такого не будет, и в то же время я все еще ощущал шлейф пережитого и видел, как прекрасна Светлана, а главное, чувствовал неведомую мне нежность .

Эта нежность делала меня слабым.

Вторым планом я это понимал, третьим – сопротивлялся этому, ибо где-то в подкорке было заложено знание о том, что слабость несет мне гибель, но не мог отказаться от ее плена и в конце концов отбросил все страхи и, тая от нежности, послушно снял куртку, прошел следом за Светланой на кухню, где мы вновь сели друг против друга и вновь долго, не отводя друг от друга изучающих глаз, не размыкали пальцев; наконец я спросил:

– Где дочь?

– Они в Санкт-Петербурге .

Я предполагаю, что они – это дочь и мама Светланы, и ничего не уточняю, потому что теперь знаю, что наше сидение может продолжаться бесконечно и ему ничто не помешает .

– Я тебя ждала.. .

Виктор Кустов Мне тоже хочется ей многое сказать, и прежде всего – что я теперь не смогу без нее, но тут возвращается тот самый дальний план подсознания и я вздыхаю, шепчу, приближаясь к алым губам:

– Ты сводишь меня с ума.. .

Я ощущаю все ее прикосновения, вместе и порознь, замираю в ожидании и наслаждаюсь; наверное, я похож на кота, который давно ждал ласки и наконец, мурлыча, может выгнуться под ладонью .

– Хочешь есть?

Мотаю головой, с трудом улавливая смысл сказанного .

Она медленно отводит мои руки, поднимается .

– А я – очень. Расскажи что-нибудь, пока я буду готовить.. .

У нее узкие и немного покатые плечики, спина с беззащитно-печальной сутулинкой, талия, на которой так удобно мужской руке, не очень широкие бедра и стройные ноги. В ней мне нравится все. И хочется встать, подойти, обнять ее, но я сижу и продолжаю наблюдать, как движутся острые локотки .

– А что они там делают, в Санкт-Петербурге? – вдруг вспоминаю я .

Она поворачивается и, стоя вполоборота, продолжая чистить картошку, поясняет:

– Татьяна выиграла конкурс детского рисунка, наградили путевкой, а мама с ней.. .

Кажется, дочке должно быть сейчас лет одиннадцать... Естественно, одну не отправишь.. .

У Светланы совсем небольшая грудь, и я вспоминаю, что она закрывается моей ладонью. А еще у нее очень чуткий живот, и когда я касался его, она каждый раз дергалась и взвизгивала .

– Я тебя часто вспоминал, – наконец признаюсь я. И умолкаю .

В принципе, я ничего не могу рассказать. А если бы и мог, то кроме этого признания мне нечего добавить. Я не рыдал в подушку, не метался по квартире, и если вспоминал, то не так часто, ибо большую часть своего времени за эти годы пытался выжить, избежать ошибок, отбрасывая все, что могло дать слабинку.. .

Она ополаскивает картошку и мелко ее режет. Движения автоматические, лицо с маленьким подбородком наклонено, взгляд на мне, и я понимаю, что она сейчас далеко отсюда... Может быть, в Санкт-Петербурге, но скорее всего – в прошлом.. .

– У меня совсем не было возможности… – зачем-то говорю я .

Она кивает. И я вспоминаю, как медленно и неохотно сгорала ее фотография, как исчезали буква за буквой «Only for you», и тогда мне казалось, что это прощание навсегда.. .

– Как ты живешь? – задаю традиционный, необязательный к ответу вопрос. – Татьяна, наверное, уже совсем большая, – я пытаюсь вспомнить ее дочь, добавить еще что-нибудь, матерям приятно слышать об их детях, но ничего не вспоминается: по психотипу я – стопроцентный мужчина, и меня интересуют только женщины. – Похоже, талантлива?. .

Наши взгляды встречаются, и я понимаю, что даже о дочери ей сейчас говорить не интересно, мы опять взглядами ласкаем друг друга, живем друг в друге, и я осознаю, что не нужно было приезжать сюда, и боюсь думать о будущем .

Комплекс невесты 71 Картошка шипит на сковороде, Светлана отворачивается, я оглядываю кухню, мне кажется, что здесь ничего не изменилось, впрочем, похоже, при всей своей тренированной наблюдательности, я тогда, много лет назад, практически ничего и не запомнил .

Картошка уже разложена на две тарелки, нарезана вареная колбаса, в чашки насыпана заварка – Светлана заливает ее крутым кипятком, – и теперь уже мы сидим друг напротив друга, и она первой подносит ко рту кусочек колбасы; я начинаю есть картошку, не особо понимая, что делаю, но она голодна, и я не хочу ее отвлекать .

Потом мы пьем чай и продолжаем глядеть друг на друга .

– Ты изменился, – говорит она .

– Постарел .

Я не оригинален .

– Хорошо, что приехал.. .

Я согласно киваю .

Я знаю, что надо бы поинтересоваться, как она жила эти годы, что у нее произошло, но почему-то молчу. Молчу и никак не могу налюбоваться ею .

Удивительно трепетное ощущение.. .

– А у меня все по-прежнему, – говорит она, отвлекаясь на то, чтобы убрать посуду. – Вот только дочка растет... Да мама стареет.. .

– А бабушка? – вспоминаю я .

– Бабушка?.. Бабушку похоронили... Пойдем в комнату .

– Пойдем.. .

Все тот же диван, торшер подле, с желтым абажуром, стенка с чередующимися полками книг и посуды. Но вот новое: рисунки – яркие, невесть что изображающие, но заставляющие вглядываться... Настроение в них, что ли... Телевизор .

Балконная дверь... Диван... Светлана опускается на него, мимоходом щелкнув тумблером. На экране что-то замелькало – судя по тексту, шел традиционный голливудский боевик, я сел рядом с ней, вполоборота, чтобы видеть лицо, такое хрупкое, беззащитно открытое, и вновь пережил неведомое.. .

– Что так смотришь? – улыбнулась она. – Изменилась?

Я мотнул головой .

Мне все еще не хотелось говорить. И я был благодарен Светлане. За то, что молча позволила мне справиться с чувством .

Признаться?

Н-нет... все же нет .

И возведенное в этот вечер вдруг рухнуло, покрыв прахом несбыточности наше совместное будущее.. .

Если бы у меня был брат... Близнец .

Я поворачиваюсь к экрану, смотрю не видя, опять решая, что лучше .

Кто знает, лучше ли мне сейчас остаться, спроецировав в будущее муку расставания, тоску, или же уйти, вызвав обоюдную горечь этого, ну, может быть, и двух последующих вечеров, но зато не засветив ее тем, кто идет по моим следам, оставив дальнейшую жизнь Светланы, ее дочери, мамы спокойной и ровной, какой она и была доселе?. .

Нет, я все-таки эгоист .

Виктор Кустов Обнимаю ее за плечи .

Сердце колотится, как в юности, на самом первом свидании.. .

Плоть дает о себе знать, так же, как в юности, по-звериному неудержимо, и, отмечая нелепую торопливость, я начинаю доставать Светлану из свитера, юбки, колготок, попутно расставаясь с собственной одеждой, и наконец сливаюсь с нею, ощущая ее желанное тепло каждой собственной клеточкой, и изливаюсь в нее, не сдерживая стона первородного греха, и расслабленно продолжаю лежать, думая, что ей тяжело и неудобно держать меня, и прислушиваясь к неторопливым и мягким поглаживаниям моей спины.. .

Время остановилось. Миг бессмертия и вечности .

Но вот мир вновь обрел все измерения .

Мы лежим рядом, плотно прижавшись друг к другу, и делаем вид, что смотрим телевизор. На самом деле мы все еще переживаем бессмертие .

Бубнящие голоса становятся все навязчивее и, наконец, проявляются банальными репликами. Светлана неторопливо встает, идет в ванную, и, глядя ей вслед, я думаю, что порой беременеют с одного раза, а вот у нас со Светланой прошлый раз ничего... И значит, сейчас тоже ничего... Мне спокойнее так думать. Хотя я знаю, что в прошлый раз мы не поступали так опрометчиво .

После нее я тоже иду в ванную, а когда возвращаюсь, диван уже застелен белой, даже на вид хрустящей простынёй, свет погашен, и в голубоватом полумраке женское тело неудержимо соблазняет.. .

На этот раз мы совсем не торопимся и поэтому устаем уже по-настоящему, и даже отстраняемся друг от друга, отдыхая. Нет, я продолжаю ее любить, но уже не так надрывно .

И мне уютно рядом с ней, хотя, в принципе, я человек самодостаточный, привыкший к одиночеству .

Мы иногда касаемся друг друга, но эти прикосновения уже рождают не желания, а лишь благодарность и успокоенность. Мелькает мысль: неужели у нее никого нет, но я понимаю, что глупо сейчас выяснять это, да и вообще глупо воображать себя хозяином другого человека. Мы оба вольны поступать так, как хотим .

Мы оба свободны... Но все же хочется быть собственником этого притягательного женского тела, этого трогательного овала, этой беззащитной шеи... Медленно поглаживаю грудь, теплый, тут же напрягшийся живот, покрытые невидимым пушком бедра и старательно отгоняю мысль о том, что вполне мог зачать... Удивляюсь навязчивости этой мысли и вдруг четко понимаю, что мне нужно уходить .

Уходить сейчас, пока еще темно, пока никто не станет обращать внимания... Я не хочу, чтобы тот, кто охотится за мной, знал о ней... Впрочем, есть и еще что-то, заставляющее меня подняться, но эту мысль я отгоняю подальше .

– Мне нужно идти, – с искренним сожалением говорю я .

Пытаюсь найти здравое объяснение, но лгать не хочется, а она не спрашивает, молча подставляет губы, и я целую ее и начинаю одеваться .

Она накидывает халат, включает свет .

Я опять целую ее, ладонью лохмачу волосы .

– Я приду.. .

– Мне с тобой хо-ро-шо, – по слогам произносит она .

Наши взгляды встречаются .

Комплекс невесты 73 И долго не расстаются .

И я понимаю: она помнила меня. И будет помнить. И еще: если суждено родить – она родит, вернусь я или нет.. .

И еще понимаю: я что-то теряю, о чем прежде не подозревал, отчего моя предыдущая жизнь уже не кажется полноценной. И почему-то в горле встает ком .

Я судорожно его проглатываю и, неожиданно сорвавшимся голосом, произношу, не сомневаясь:

– Я вернусь.. .

Она кивает .

Мы целуемся на пороге, до боли, и я быстро сбегаю по лестнице, стараясь не думать о ней.. .

Еще только чуть за полночь. На улице – редкие прохожие, в основном пары .

С грохотом проносится пустой трамвай. Наверное – последний. На остановке он не останавливается, но мне и не хочется ехать, не хочется никого видеть, и я неторопливо бреду по полутемной улице .

Втягиваю влажный, пахнущий далеким чистым снегом воздух, и постепенно возвращается трезвое понимание происшедшего. Можно сказать, я начинаю возвращаться к самому себе .

Оглядываюсь. Вокруг меня темные многоэтажки, у одного из подъездов – группка подростков. Покуривают, огоньки то и дело снуют вверх-вниз... Торопится, бежит, явно боясь, припозднившаяся женщина с большим пакетом. Заработавшаяся служащая? Или, может быть, неосторожная любовница?.. И все.. .

Тихо и пустынно. Привычка все же заставляет выбрать не самую прямую дорогу, и я петляю по улицам, но тем не менее неожиданно быстро выхожу к гостинице .

В холле сонно .

Охранник, правда, пытается бодрствовать, делает несколько шагов наперерез мне, выставив резиновую дубинку, но я высоко поднимаю наконец-то отыскавшуюся в кармане визитку и ключ от номера .

Дежурный администратор, довольно крупный мужчина, внимательно наблюдает за мной: он явно работает на кого-то, но на кого?.. Вертит в руке визитку, наконец возвращает, и я довольно бодрой походкой прохожу к лифту. Еще раз оборачиваюсь, желаю спокойной ночи: «секьюрити» уже отдыхает в кресле, а вот администратор продолжает смотреть мне вслед. Вид у него вроде бы не очень заинтересованный.

Но я на всякий случай уточняю:

– Кстати. Наташа мне ничего не передавала?.. Наталья Львовна.. .

– Нет, – уверенно отзывается тот .

Похоже, не подсадной.. .

В комнате, не включая света, быстро раздеваюсь и падаю на кровать. Оказывается, чертовски хочется спать.. .

...Еще не проснувшись до конца, я понял: пора смываться .

Иногда ко мне приходит это ощущение. Безотчетное, необъяснимое, но всегда спасающее, в этом я уже не сомневался. Даже еще вчера, когда не состоялась встреча с Ф.С.Б., этого ощущения не было. Что-то таило опасность для меня уже здесь, в этом, как мне казалось, райском, тихом уголке .

Виктор Кустов Я продолжал лежать, желая, чтобы это оказалось ошибкой и я мог бы остаться, пойти к Светлане, быть счастливым, но все яснее и яснее понимая: я исчезну поанглийски.. .

За окном было пасмурно. В комнате – полумрак, словно еще не наступил день, хотя на самом деле уже десятый час, а значит, полным ходом идет дневная жизнь.. .

Не торопясь, загнав подальше паническое желание как можно скорее исчезнуть, я привожу себя в порядок и спускаюсь в холл .

За стойкой – Наталья Львовна. Вид у нее вполне приличный, выражение лица открытое, значит, ночь не принесла ей огорчений .

– Здрасьте, – пригибаю и вытягиваю по-страусиному шею над стойкой, изображая масляную, как я ее представляю, улыбку. – Ну и спится у вас.. .

Наталья Львовна неожиданно обрадованно (по-видимому, я все-таки ошибся насчет ночи) произносит:

– Добрый день, Станислав Яковлевич.. .

Она опять меня удивила, я думал, что так и останусь незамеченным.. .

– Прекрасный день... Многообещающий... Я тут побегаю по делам, – подаюсь вперед и добавляю почти шепотом: – дежурство до восьми?. .

И не удерживаюсь, чтобы не удостовериться в предположениях .

– По ночам тут такой дежурит, – повожу плечами, изображая громилу. – Спортсмен?

– Никонов? – охотно отзывается Наталья Львовна. – Он для устрашения, – и тут же берет быка за рога: – Вы меня приглашаете?

Взгляд откровенен, и я коротко подтверждаю .

– Обязательно, – кладу ключ на стойку, хотя совсем не собирался его сдавать, дабы никто ничего не заподозрил .

– Если задержусь, унеси его с собой... Чтобы попали в номер только вместе.. .

И ухожу, еще раз окинув ее взглядом самца.. .

На улице возвращается чувство, которое когда-то я окрестил «волосодыборным». Это когда страх есть, а причина его неясна .

Вроде все спокойно: вниз по улочке катится трамвай, на ближайшей остановке – две старушки и школьник-прогульщик, с другой стороны через пути переходит явный бомж... явный... Нет, что-то в нем не так. Я не видел бомжей, которые ходили бы почти строевым шагом... Ну вот, споткнулся (я, однако, сглазил), но благополучно перешел рельсы... И звон бутылок натуральный. И испуг, как бы не грохнуть это богатство... Нет, не там причина... А где?

Прыгаю в трамвай последним, отмечая все, что двинулось следом, и ничего подозрительного не заметив, и все-таки еще несколько раз закручиваю петли, прежде чем войти в здание аэровокзала .

Когда-то здесь можно было затеряться среди ждущей толпы. Сейчас же для пары сотен пассажиров это просторный дворец. Это хорошо и плохо одновременно. Теперь, кто бы ни следил за мной, должен был засветиться. Мы были на равных. Но и мне негде было скрыться .

Я прошел к кассе и взял билет. В столицу. Там, даже если сейчас не получится, я обязательно оторвусь .

Комплекс невесты 75 И кому я так мог насолить?.. Или – кто мог меня сдать? А впрочем, «кто виноват?» – не мой вопрос, мой – «что делать?». А делать следует то, что было предусмотрено и на такой дрянной случай. Правда, если верить Ф.С.Б... .

Но мне ничего больше не остается.. .

Пересекаю пустынный зал, поднимаюсь на второй этаж, «волосодыборное»

чувство вроде бы отпустило. Скорее всего, меня закрыли в «коробочке», отслеживая въезды и выезды. В то, что смоюсь в унитаз, в таких случаях никто не верит .

На втором этаже висит телевизор, вещая практически в пустом зале: несколько кавказцев да десятка полтора разномастной публики, способной еще раскошелиться на перелеты, но не способной подъезжать на персональном авто точнехонько к вылету .

Сажусь у лестницы. Пусть далеко от телевизора, но зато прекрасно вижу всех поднимающихся сюда. Так мне сидеть не менее трех часов, но я привык ждать. Я – терпелив. И тих. И хладнокровен, когда вижу все вокруг. Так что можно сказать, что за эти три часа я прекрасно отдохнул. И меня никто не потревожил .

Перед вылетом зашел на почту и дал телеграмму в гостиницу. Посожалел о безвременном отлете в связи с обстоятельствами и тем самым успокоил администрацию, чтобы не разыскивала и спокойно оприходовала выплаченный мной аванс за три дня. И, наверное, напрасно это сделал, потому что в самолет, похоже, меня уже проводили. Но вот в столице почему-то не встретили. Что-то не сработало?

Или я недоглядел?.. Сейчас мне нельзя ошибиться.. .

Еду из Внуково в город на автобусе. По Москве кружу в метро: терпеть не могу подземелья, к тому же гудят ноги, но черта с два тут кого поймаешь: с платформы на платформу, с ветки на ветку, из вагона в вагон; в итоге на конечной совсем один остался из поезда, все ушли, кто со мной ехал, теперь я уверен: если кто проявится в Домодедово – будет это подтверждением большого, но не моего прокола .

Я буду чист, сделал все, что мог. И тут вспоминаю о Светлане. С надеждой, что ее не вычислили .

...Я проспал весь перелет .

Как закрыл глаза на взлете, так проснулся от толчка, когда шлепнулись на полосу .

Пока приходил в себя, пассажиры начали суетиться, доставать пальто и шубы, и тогда только сообразил, что Сибирь – не Кавказ, и в своей куртке я буду здесь как заморский попугай. Первая необходимость таким образом определилась .

В морозное, еще темное сибирское утро я вступил несколько размягченным .

Может, со сна, а может, все-таки расслабился, поверил в то, что спрятался надежно и теперь, кто бы ни шел за мной, явно не достанет. Великое дело – расстояние .

Может, из-за расстояний и страна у нас расхристанная: разворачивается душа в любую сторону.. .

Пока спускался по трапу – ничего, а потом и морозец ощутил, и ветерок колючий. Шаг ускорил. Прочие пассажиры, по-видимому, от предвкушения возвращения домой, я – от холода .

В аэровокзале, немаленьком, но довольно заполненном (сначала удивился, потом сообразил: в некоторые места здесь «только самолетом можно долететь», – была такая актуальная песня в застойные), направился к единственному открыВиктор Кустов тому буфету. Взял кофе, традиционную куриную ножку, сожалея, что умудрился проспать авиаобед-ужин-завтрак, он, наверное, аппетитней выглядел, – и, надо сказать, отогрелся. Разомлел. Но размышлять все же мог и, в итоге, пришел к окончательному решению: с переодеванием не торопиться, сначала определиться с явкой. Если провалена, нет разницы, в куртке или в пальто хлопнут.. .

Допив кофе, вышел на привокзальную площадь, где тут же меня обступили жаждущие извозчики. Через минуту сидел в теплом и душистом «мерседесе» .

Водитель стал неторопливо выкатывать с площади на светлую и пустынную автостраду, я решил не задавать вопросов, догадавшись, что до города здесь не близко и еще будет время все выяснить при желании. А лучше оставить впечатление коренного жителя. Но этот номер навряд ли пройдет, уж слишком неподходящая на мне одежда. Хотя можно сослаться на морскую профессию, на то, что из южных широт... С другой стороны, значит, при мне должна находиться приличная валюта, вдруг тогда взыграет жадность и сообщники на трассе перехватят...

На всякий случай передвинулся на заднем сиденье так, чтобы спина шофера маячила передо мной, и сказал:

– Давай без остановок.. .

– Само собой, – буркнул тот и добавил газу .

Похоже, я становлюсь пугливым. И мнительным .

Потихоньку расслабляюсь .

За стеклами – засыпанные снегом деревья. Дорога – черная лента в белом мире .

Правда, в белом – условно, насколько помню, в этом городе немало экологически вредных предприятий, так что сажевый налет – вполне естественный колер. Для конца двадцатого, зародыша двадцать первого века. Господи, а ведь не так уж далеко ушли от девятнадцатого – романтического, безатомного, действительно белоснежного: «Конфетки-бараночки, словно лебеди, саночки...» .

Уже совсем светло. Машин на трассе прибавилось: позади, правда, никого не видно, никто не догнал, а навстречу потянулась озабоченная вереница из города .

Сколько в этот миг по земному шарику перемещается нас, людей?.. И может, кому-то и доступно видеть нашу суету, как нам – муравьиную кучу. И так же, как мы не понимаем, во имя чего, в конечном итоге, суетятся муравьи, – видящие человечество не понимают нашей суеты .

Машину мотнуло вправо-влево, и я вжался в сиденье .

– Наледь, – раздался голос шофера. – Сюда ехал – молоковоз на боку лежал .

А из-под него – молочко... Рубай да растапливай.. .

– И что же, запасся? – поддержал я разговор, оглянувшись на оставшуюся позади беловатую полосу .

– Да не-е, – протянул водитель. – Туда ехал – еще не застыло, а теперь уже колесами затоптали, одна грязь.. .

Я глянул через его плечо: дорога упиралась в окраинную первую многоэтажку .

– На Октябрьскую, – уверенно произнес я, абсолютно не представляя, где может быть эта самая, нужная мне Октябрьская .

Голова впереди согласно качнулась. Хорошо, когда попутчик неговорливый .

Город начался с приземистых трубчатых монстров – пейзажа экологической катастрофы... Тут от снега осталась лишь грязь, и мир враз утратил всяческую роКомплекс невесты 77 мантичность. Он был конструктивен, прагматичен и самодостаточно ограничен.. .

Надеюсь, что Октябрьская – это все-таки не окраина .

Едем все медленнее, в уже ощутимом автопотоке, я вдруг чувствую, что ноги у меня подмерзли, и с нетерпением поглядываю вперед. Впереди – мост, и к нему поток становится все плотнее, движение медленнее, и пока мы переползаем его кошачий изгиб, я понимаю, что переоценил достоинство своих ботинок. Из всех желаний у меня теперь осталось только одно: быстрее добраться и отогреть, кажется, совсем уже бесчувственные пальцы .

– Где на Октябрьской? – спрашивает шофер, и я едва не называю номер дома .

– Двести... тридцатый.. .

Совсем близко от точного адреса.. .

Водитель дело и город знает, молча вывернул на боковую почти пустую улочку, уверенный, что я – коренной житель и знаю, куда едем, стал огибать пятиэтажку, и вновь мы оказались на широкой улице, по которой ехали до этого .

– К подъезду? – спросил шофер .

– Нет, спасибо. На углу, – нашелся я и тут же качнулся вперед от резкой остановки .

– Приехали.. .

Я уже догадался. Октябрьская – это и есть широкая улица с моста. А двухсот тридцатый дом – панельная девятиэтажка, возле которой мы стояли .

Я достал деньги, надбавил сверху «за скорость» и быстрым шагом направился к дому, абсолютно не думая ни о чем, кроме совсем бесчувственных ног. И трусца у меня получилась естественная, радостная, соответствующая возвращению домой.. .

Я зашел в подъезд именно двести тридцатого. Но, честно говоря, больше для того, чтобы отогреться, чем проследить, нет ли хвоста. И даже протопал пешком на девятый и обратно... И ощутил радость оттаивания .

И только теперь решил, что можно двигаться к Полиглоту.. .

Это была одна из явок ФСБ, разбросанных по всей стране, которая могла понадобиться, может быть, всего раз за многие годы. Это была явка, о которой знали или должны были знать только три человека: Ф.С.Б., я и Полиглот... Он знал мое имя. Я – его, и адрес. Оба – фразу-пароль. Все же вкупе – Ф.С.Б. Но его сейчас не было рядом.. .

Нужный мне дом оказался не столь близко от места высадки: девятиэтажки в этом городе были на удивление длинными, из тех, что в народе окрестили китайскими стенами .

Мгновение медлю перед обитой дерматином стандартной дверью. Ну что, либо пан, либо пропал... Вдавливаю кнопку пожелтевшего от времени звонка... Его трели не слышно, значит, либо не работает, либо двойная дверь; отступаю в сторону, чутко прислушиваясь ко всем шорохам сверху-снизу, этаж второй, если что – можно попробовать и в окно сигануть. Но это не мой стиль, никогда не работал ногами или руками.. .

Дверь начинает медленно приоткрываться. Это обнадеживает: если ждут – ее распахивают; в проеме так до конца и не открытой двери – женщина в пестром халате, высокая, явно выше меня, в возрасте «ягодки», с не по-утреннему уложенной прической. Этакая интеллигентная дама.. .

Виктор Кустов

– Мне бы... – я не знаю что делать, и остается единственный вариант. – Смешно, в кедах и по паркету... – произношу условную нелепицу, и в ответ с промедлением, но все же раздается неожиданно бархатистый, нежный голос:

– Невеста?

– Полиглот? – с трудом сдерживаю эмоции, но не кривую улыбку: шутник все же Ф.С.Б. и иже с ним, – а в следующее мгновение неожиданно сильная кисть рывком затаскивает меня в квартиру .

– Не стоит светиться... Для начала.. .

Сверху вниз она пристально глядит на меня, и под этим взглядом я себя не совсем ловко чувствую, догадываясь, что она замечает все мои конспиративные погрешности .

– Завтрак? Ванна? Постель?

Коротко, но понятно .

– Для всех вы – мой дальний родственник... Кузен... Я – Элеонора Станиславовна.. .

– А я – Стас... Станислав Яковлевич Глаголев.. .

Улыбку не сдерживаю: интересно, мы обменялись фиктивными именами или ее действительно зовут Элеонорой?.. И отмечаю, что совершенно неожиданно я чувствую себя вполне комфортно, словно действительно приехал к горячо любимой родственнице. Есть порода женщин, с которыми мне хорошо без всяких претензий: Полиглот, то бишь Элеонора Станиславовна, – из этих .

– Замерз, – признаюсь я. – Тут что, всегда так холодно?

– Первый раз?

– Дальше Урала не приходилось бывать .

Я стаскиваю ботинки и даже на расстоянии ощущаю холод, исходящий от ног .

И запоздало отвечаю:

– Ванна... Погорячее.. .

Но Элеоноры уже нет рядом, и я слышу, как где-то в катакомбах квартиры журчит вода .

Хорошо, когда догадываются без слов.. .

Пристраиваю на вешалку куртку, тут же стаскиваю свитер, у меня ощущение, что я весь грязный, пыльный, снял бы и джинсы здесь, в прихожей, но вроде неудобно .

Элеонора еще раз оценивающе окидывает меня взглядом и уведомляет:

– Полотенце и все прочее – в ванной, там же халат, в упаковке, стесняться не стоит, все предусмотрено. Не удивляйся его цвету и фасону, я все-таки считала, что Невеста – женщина .

– Я тоже ожидал увидеть мужчину, – парирую я. – Хотя, конечно, полиглот – это нечто среднее.. .

На мою колкость она не реагирует .

– Там же – тапочки, – продолжает она. – Потом чай, кофе?

– Чай. Покрепче .

– С медом? – спрашивает она, и я вдруг понимаю, что очень хочу чаю именно с медом .

– Точно.. .

Комплекс невесты 79 Я смотрю на нее с подозрением, уж не экстрасенс ли?.. Или, может быть, гипнотизер?.. Но в нашем деле чем меньше спрашиваешь, тем лучше.. .

Она приглашающе вытягивает руку и проводит меня по квартире. Одна из трех комнат обставлена как гостиничный номер, явно нежилая, и я понимаю, что она ждала меня. Ванная чистая и просторная, без лишних полочек и крючков .

И вообще квартира производит впечатление, что здесь обитают интеллигенты.. .

Неожиданно много книг, они занимают две стены одной комнаты, и краем глаза я замечаю, что среди них многие на иностранных языках... Здесь же – компьютер и тахта. Ни дать ни взять – рабочий кабинет. В большой комнате – традиционные телевизор, диван, стенка. Хозяйка, скорее всего, не одержима желанием иметь спальню .

Я прикрываю дверь в ванную и расслабленно, со вздохом удовольствия, опускаюсь в теплую воду.. .

...Я не знаю, что такое семейная жизнь. Не довелось. Может, по этой причине остро ощущаю, когда в привычные будни вплетается нечто незнакомое. Как, например, это сидение в халате на белоснежной просторной кухне с чашкой великолепного китайского чая, с блюдечком душистого янтарного меда, поджаренной булочкой, пластиками желтоватого сыра... Я не гурман и даже не любитель поесть. И сейчас наслаждаюсь не вкусом поедаемого; все в этой кухне (включая Элеонору, сидящую напротив, уже в шикарном свитере, подчеркивающем утонченность ее, как я теперь вижу, аристократического лица) успокоительно действует на меня: я ощущаю покойную радость и умиротворение. Этакий мини-рай в мини-отрезке времени. Элеонора, не стесняясь, разглядывает меня, и я перестаю отводить взгляд, но никто первым не высказывает своего мнения. Мы не говорим и о сроках моего пребывания здесь. Но мы имеем право, если будет желание, делиться друг с другом определенными знаниями: хозяева таких квартир люди не случайные, это бывшие работники системы, прекрасно знающие специфику, и эксплуатация их опыта в таких вот ситуациях подразумевается.. .

– Думаю, вы, Станислав, не горите желанием познать наш город, – утвердительно произносит Элеонора, отодвигая чашку. – Мужского гардероба у меня, увы, нет, так что заказывайте, что вам необходимо, на ваш... – она с прищуром глядит на меня, – пятидесятый.. .

– Все, начиная с белья, – не скромничая, высказываю я свои желания и приношу из прихожей портмоне с документами и карточками .

– Это потом, – морщится Элеонора, – во-первых, в целях конспирации, а вовторых... – она делает паузу. Я выжидательно гляжу на нее. – Не люблю считать чужие деньги .

– Значит, буду должен... – соглашаюсь я и добавляю: – Тогда все на ваше усмотрение, по среднему классу.. .

Она идет в прихожую, и я провожаю ее, высокую и стройную (давно не видел таких длинноногих), облачается в дубленку, насколько я понимаю, не дешевенькую, в высокие сапоги, отчего еще более возвышается надо мной, и, открывая дверь, дает последние указания:

Виктор Кустов

– Естественно, нет меня – нет никого... Белье на постели чистое, можете прекрасно выспаться, я часа два буду отсутствовать. Не хотите спать – телевизор, магнитофон.. .

Я думал, она назовет и Интернет, сам сказать не решился, хотя на виртуальное путешествие был настроен, и спустя мгновение похвалил себя за неспешность: телефон занят, значит, она дома, но ведь ее нет... Похоже, я слишком расслабился.. .

– Книги? – робко вопрошаю и слышу уже почти из-за двери:

– Ради бога.. .

Потом щелкает замок, и я остаюсь один .

И понимаю, что, в принципе, самое лучшее сейчас – это все-таки выспаться .

И, вальяжно распахнув халат, покачивающейся походкой иду в свою комнату.. .

Когда просыпаюсь, вижу пару солидных свертков возле кровати и слышу вкусные запахи, доходящие из кухни. И я ловлю себя на радостной мысли, что Элеонора уже вернулась. И все вместе: и эта пахнущая свежестью постель, и запахи, и свертки, – словно кусочек забытого детства, порождает еще множество оттенков настроения, опять же невесть где и когда неизбежно, казалось, утраченных. И под их влиянием я тащу свертки в кровать и начинаю их потрошить, ожидая чуда открытия, – и вытаскиваю сапожки, пакет с бельем, темную, в полоску, костюмную пару и, наконец, белый дубленый полушубок с пушистой шапкой.. .

Тут же нахожу пару тонких рубашек, именно таких, как люблю, в мелкую элегантную полоску, и облачаюсь в одну из них .

Костюм хорошо бы прогладить, но пока натягиваю брюки так, как есть. Мне почему-то не терпится показаться хозяйке в этих обновах. Абсолютно не характерное для меня чувство, сам себе поражаюсь и все же, с дурацкой, как мне кажется, улыбкой, иду на кухню .

Элеонора, в легкой, с короткими рукавами, блузке и джинсах, помешивает чтото скворчащее и, словно у нее глаза на затылке, не оборачиваясь, констатирует:

– Вроде недурно.. .

– Стандартная фигура, – растерянно произношу я, пытаясь понять, как она узнала обо мне, и облегченно вздыхаю, увидев вделанное в шкафчик перед ней зеркальце .

У меня действительно никогда не было проблем с тряпками. Если, конечно, не привередничать и не следовать пискам моды. Даже в совдеповские времена я без особого труда находил во что облачиться .

– Погладить можно будет здесь. Или в зале, если не терпится, – говорит она. – Доска и утюг.. .

– Потом, – перебиваю я и, поддернув брюки (впервые мне хочется обращаться с ними деликатно), присаживаюсь подле окна так, чтобы и ей не мешать, и удобно было разговаривать .

– Чеки на столике, возле телефона, – предупреждает она мой вопрос .

– А можно на «ты», Эля? – неуклюже предлагаю я .

– Можно, – отходя от плиты и присаживаясь на табурет по другую сторону стола, говорит она .

Я думаю, что она не намного взрослее меня. Никогда не питал слабости к женщинам старше себя, но в данном случае... Есть в ней нечто, что так и подталкивает Комплекс невесты 81 меня к флирту. Хотя понимаю, что это нелепо. Прежде всего мы – коллеги. Рабы одного господина. И надо начинать знакомиться. Догадываюсь, что желание это обоюдное и что оба мы изберем тактику порционного прощупывания. Сначала дальний круг. Я люблю слушать историю жизни.. .

– Эля, вы здесь родились?

– Здесь – это?.. – щурится она, и я развожу руками. – В Сибири... – уточняю и делаю подставку: – Я родился в Средней России; дальше Свердловска-Екатеринбурга не доводилось бывать. Для меня ваш город – край земли.. .

– Я тоже родилась в Средней полосе, – говорит она .

И я понимаю, что мне нужно менять тактику и отдаваться с потрохами. Очевидно, что передо мной сидит профессионал, и довольно высокого класса, а я больше нуждаюсь сейчас в ней, чем она во мне .

И я рассказываю о себе: две фразы о том, что было до встречи с К.Г.Б., и, с деталями, как можно подробнее, о дне моей невстречи с Ф.С.Б. Рассказываю об этом в надежде, что она имеет контакт и что-либо получила для меня. Но она отрицательно мотает головой и начинает свой рассказ. Он так же лаконичен, как начало моего .

Из семьи военных. Дедушка – полковник, папа – полковник... Мама – домохозяйка. Закончила иняз, два языка, потом еще два. Была замужем. Детей нет. Почти сразу после института предложили работать в системе. Согласилась. Сейчас в отставке .

Я понимаю, что для начала это уже неплохо, и перевожу разговор в бытовую плоскость, решив в этот вечер ничего более не выяснять. И после ужина мы расходимся по своим комнатам .

В эту ночь я прекрасно высыпаюсь. За окном – солнечный, по-настоящему зимний, коих давно уже не помню, день, заботы и тревоги чудесным образом куда-то испарились. Как тут не радоваться жизни! К тому же Эля уже приготовила завтрак, и мы с ней чудесным образом, совершенно по-семейному, завтракаем .

А потом я коротко объясняю, чего хочу .

– Это можно, – лаконично соглашается она, и мы проходим к компьютеру .

...Практически полдня я прокопался в информации, пытаясь отследить, что может касаться меня, моего последнего дела или Ф.С.Б., но ничего явного не нашел .

Потягиваясь и ворочая затекшей спиной, прошел к Элеоноре, читающей на кухне, развел руками .

– Подожди, я посмотрю, – сказала она. – Последи пока за кашей.. .

Пока я ложкой гонял крупинки гречки, она ходила по своим дорогам, неведомым мне, но искала нечто другое, потому что о том, что нужно мне, мы еще не говорили .

Но и ее поиски оказались тщетными. Я предположил, что она пыталась нащупать связь с Ф.С.Б. По своим каналам.. .

– Мы живем не в очень славное время, – наконец решился я. – Но я верю тебе.. .

Или не грузить?

– Почему же, – глаза у Элеоноры неожиданно блеснули, словно где-то далеко вспыхнул огонь и они отразили его отблески, и ошибиться я не мог, это был азарт .

Азарт застоявшегося профессионала. – Вообще-то я подполковник.. .

Виктор Кустов Мы знали оба, что это снимет последнее недоверие. Во всяком случае, с моей стороны .

И я рассказал все .

Эта история началась два года назад. И, похоже, еще не закончилась. Нужно было нащупать источники поставок вооружения на Северный Кавказ, где уже конструировались условия для войны. Допустимая порция не очень опасного ассортимента была благополучно доставлена горячим кавказским головам чуть ранее, но вдруг выявилась несанкционированная утечка. Система посчитала, что это может сказаться негативно на выполнении поставленных задач: впрыскивании вакцины боевого духа в войска, убеждении населения и успокоении начинавших выражать недовольство горцев .

Мое вживление в насквозь прогнивший организм произошло довольно примитивно и без особого грима: я открыл частное предприятие, решив заняться посредническими операциями. Выйти на рискованные сделки, касающиеся перемещений спирта, зерна, было не очень трудно, имея хоть самый хлипкий контакт в Москве, откуда, собственно, и росли все коррупционные и теневые корни. У системы были и свои исправно функционирующие структуры в преступной среде, которые никто никак не трогал иначе, чем за вымя. Меня вывели на вполне законную, хотя и мелкую фирмочку, которая создавалась на короткий срок, следовательно, по окончании существования ее сотрудники должны были исчезнуть либо в пространстве, либо во времени. А значит, докопаться, кто же меня рекомендовал, будет достаточно трудно. Фирмочка попала в поле зрения Ф.С.Б., насколько я понимаю, потому, что подавала оперативные надежды на связи с Кавказом, и прежде всего в спиртовом бизнесе.

Когда я объявился со своими предложениями об услугах и соответствующими рекомендациями, мне была поставлена конкретная цель:

найти поставщика дешевой самопальной водки .

Для солидности я покрутился больше недели, хотя поставщик был известен, как говорят, еще вчера. Но обставили все как положено: долгие угрюмые выходы, переговоры, согласования. Где-то в этой цепочке посредников мелькнул некто Ахмат. Ахмат – это, конечно, не настоящее имя; он не был главным лицом, но все в нем выдавало профессионала.

Так оно в конечном итоге и оказалось:

бывший специалист по военной контрразведке и талантливый сын своего народа, усвоивший, что гораздо разумнее не проливать кровь за идеалы, а делать на этом стремлении других свой бизнес .

Короче, длительная моя работа закончилась новым предложением, которое, по словам одутловатого бывшего военного (судя по всему, интенданта, а ныне генерального директора) и исходя из рекомендаций тех людей, которым он доверял, сводилось к тому, что возить водку в Москву менее интересно и выгодно, чем оружие из нее .

Что же касается потенциальных покупателей, то здесь поможет Ахмат, с которым я уже имел возможность познакомиться .

Так, неожиданно быстро, мы вышли туда, куда стремились .

А далее моя роль сводилась к организации провоза товара и к коротким контактам с Ахматом, который, как я понял, с другой стороны выполнял подобные моим функции. Он принимал оружие в Дагестане, и мы разъезжались. Кто, где и когда Комплекс невесты 83 производил расчет, – я долго не мог узнать. Свой гонорар я получал в фирме по итогам сделок .

Сначала возил в основном мелочевку: пистолеты, патроны, автоматы, и понемногу. Отрабатывался маршрут, пункты встречи. И наконец, спустя почти год, как раз накануне новой войны, была проведена операция, ради которой, как стало очевидно, фирма в свое время и создавалась. Это был уже не копеечный фургон, а вполне узаконенная колонна со всяческим вооружением. Проводить ее было одно удовольствие: похоже, все посты по пути получили жесточайшее указание не трогать ее. Военные номера уменьшали сам риск нежелательного вмешательства в «ровную жизнь контрабандистов». Я знал, что это последняя операция фирмы, что ее генеральный должен был исчезнуть в пространстве, и туда, куда я так стремился, ушла рекомендация на меня как на потенциального директора будущей одноразовой фирмы. Это было обещание взглянуть наконец на «крышу», под которой и прорабатывались данные операции. И я знал, что караван пропустят. Но маленькую заварушечку уже на той, чеченской, половине пути устроят и уберут Ахмата, который, как стало известно, невзлюбил непонятно почему меня и, по данным из источников с той стороны, пытался получить обо мне сведения .

К счастью, этому плану не было суждено осуществиться. «К счастью», потому что Ахмат все же что-то разнюхал и предупредил покупателя о возможном инциденте во время встречи или после передачи груза. В его предположениях был только один ложный и, в принципе, выгодный для меня посыл: он считал, что я работаю на северо-западную «крышу» и таким образом попытаюсь выбить из игры конкурента, нынешнего поставщика. Надо сказать, что он был не очень далек от истины: в это время в «деловом» генералитете поставщиков оружия действительно наметился передел властных функций и денежных ручейков. Вовсю заработали киллеры, правда, убиравшие все больше вторых или третьих лиц. Или тех, кто много, не по чину, знал .

Но, повторюсь, к счастью, караван прошел благополучно, я вернулся в столицу, получил свой гонорар и уведомление, что мой шеф уходит в длительный отпуск, и адресочек, по которому я мог обратиться, когда вдруг возникнет новая нужда в гонораре. Но адресочек этот был не долгоиграющий, на месяц-два, не более, меня об этом сразу предупредили, потому что все в нашем мире бренно и переменчиво, так что отпуск у меня получался гораздо короче, чем у шефа .

А через две недели началась та самая антитеррористическая операция – война .

Но адресочек сработал, миловидная штатская девица вписала меня в реестр желающих трудоустроиться и развела руками, сообщив, что в настоящее время потребности нет. И я тоже уже догадывался, что нынче центр тяжести переместится в другую сторону .

Война – это коммунизм для военных, возможность брать все по самым завышенным потребностям. Война удешевляет всевоможные коммерческие операции и порой делает их до смешного незатратными. Своевременно и на своем месте поставленная петарда элементарно может превратиться в фугас с нанесением невосполнимого урона. Воинская отчетность прекрасно согласуется с трофейными или уничтоженными единицами. Опасность войны лишь в том, что эта легкость бизнеса может разложить тех, кому не положено его делать, и тогда кусок станет тоньше и хилее. Против этого разложения и направлялись основные силы управВиктор Кустов ленческо-планирующего механизма. Но теперь и игры, и законы были жестче и понятнее, попытка вырваться из условий договора заканчивалась пулевой точкой, благо на войне за это спроса никакого.. .

Одним словом, я мягко выпал из игры и вполне спокойно мог отдохнуть на тех же Канарах или Байкале (куда, кстати, мечтал попасть всю жизнь), и, в принципе, именно об этом должен был состояться у нас тот несостоявшийся разговор с Ф.С.Б. Но, видимо, мои доклады спровоцировали неведомую волну действий, где-то вытолкнувшую на поверхность и мое имя. Или же имя Ф.С.Б .

Вот тут уже начинались предположения, поэтому я предпочел остановиться .

Элеонора задумчиво отбила барабанную дробь тонкими, с длинными наманикюренными ногтями, пальчиками и произнесла:

– Надо подумать... Утро вечера мудренее .

С утра она еще походила по Интернету. И кое-что нашла .

Потом мы обдумывали варианты, классифицируя их по вероятности. Наконец остановились на трех. Первый – Ахмат все же смог добыть обо мне информацию и решил убрать – казался самым нелогичным и несерьезным: зачем горцу мелкая сошка, если свои функции она (то бишь я) уже выполнила? Иное дело, если со стороны покупателя легло подозрение на Ахмата в связях со мной, мы все-таки контактировали, и ему теперь нужен либо я, либо моя голова, чтобы оправдаться .

Это был другой коленкор. К тому же Элеонора нашла скромненькую информацию о проведении операции в прифронтовой зоне по уничтожению канала поставок вооружения .

Второй вариант: по моим наводкам кто-то вышел все же на «крышу», но та оказалась мощной и умной, запустила обратную волну, вооружив ее киллерами всякого толка, от настоящих до информационных. По этой схеме люди сведущие уничтожаются если не физически, то морально. И эта волна однозначно должна была накрыть всех, кто попал в картотеку. Версия вполне возможная. В таком случае Ф.С.Б., получивший информацию раньше, мог чисто физически не успеть меня предупредить до появления киллера и решил не подставлять встречей.. .

– Ты говоришь, в Москве не встретили? – уточнила Элеонора .

Я кивнул .

– Возможно, ты не вызвал настоящего интереса, – задумчиво произнесла она. – Но «крыша» на месте, и она исправно функционирует. А значит, все может быть .

Я согласно закивал .

– А третий вариант?

– Ну, он самый благоприятный, – улыбнулась она. – Я думаю, с внутренними интригами Ф.С.Б. рано или поздно справится .

И я с ней согласился; действительно, если речь идет лишь о битве за агентурную сеть (а такое периодически в системе случается), то можно смеяться над моим испугом: мальчики повытанцовывают, понадуваются и разойдутся, понимая, что придется и дальше сосуществовать .

– Значит, если все-таки первый вариант, то от злого горца, можно сказать, я удалился фактически. Не думаю, что из-за такого пустяка, как моя голова, он будет разыскивать меня по миру .

– Может быть, – задумчиво произнесла Элеонора .

Комплекс невесты 85

– Третий мы вообще не берем во внимание, как самый приятный... – продолжил я. – Остается наиболее вероятный, второй... Но если утрачен интерес.. .

– Зачем Ф.С.Б. внедрил тебя туда? – словно не слыша, произнесла Элеонора. – Зачем подвел к «крыше»?

– Наверное, была установка, – неуверенно предположил я .

– Не думаю, чтобы по собственной инициативе... Хотя... Но если он тебя довел, существует всего два продолжения.. .

Она замолчала.

Поднялась из-за компьютера, возле которого мы и обменивались догадками, прошла к балконной двери, постояла, разглядывая зимний пейзаж за окном, завершающийся стеной следующей девятиэтажки, резко развернулась, так что полы халаты распахнулись, обнажив белые ноги, и тут же отвлекла меня от их созерцания:

– Либо, в конечном итоге, «крышу» должны были убрать, либо – тебя.. .

Она произнесла это таким будничным голосом, что я не сразу уловил смысл .

А когда до меня дошла вся безжалостная затейливость возможной игры, когда я вдруг осознал, что вполне мог быть расходным винтиком, оптимизм стал улетучиваться .

– Ты что-нибудь... Ты нашла об этом в Интернете? – поинтересовался я .

– Успокойся, – усмехнулась она. – Теперь мы с тобой на одном плоту. Если тебя нужно было убрать, значит, теперь это придется делать и со мной.. .

Действительно, сообразил я, чувствуя, что от этой паскудной мысли о нашем одинаково возможном будущем мне становится легче .

– Но пока непреложно одно: ты сидишь в квартире тише воды ниже травы, я прекращаю личную жизнь .

– Второе, пожалуй, не обязательно, – стараюсь быть великодушным, но Элеонора отвечает на это ироничной усмешкой .

– А впрочем, может, и зря перестраховываемся, – задумчиво произносит она .

– Слушай, нужно выйти на Ф.С.Б., – не выдерживаю я, понимая, что это единственное звено, от которого зависит мое и, как оказывается теперь, ее будущее .

Она качает головой .

– У вас же есть какая-то связь, – не успокаиваюсь я. – Через Интернет?.. – и тут же торопливо добавляю: – Да не прямая, я не глупец, но какими-то сигналами вы обмениваетесь.. .

Ожидающе гляжу на нее .

– Пойдем пить чай, – говорит Элеонора и уходит на кухню .

Я послушно иду следом, все еще мысленно раскручивая возможную или уже все-таки реальную ситуацию .

– Меньше думай, – догадливо подсказывает Элеонора, накрывая на стол. – Между прочим, время обеда, может, начнем все-таки с чего-нибудь посущественнее? – она явно пытается отвлечь меня, и я молча соглашаюсь с ней, начинаю суетливо вертеться подле, нарезая колбасу, хлеб, готовя заварку, мельком делясь мнением о зимнем дне, уже явно близящемся к закату, потом мы говорим о политических новостях, бедствиях и массированной обработке нашего сознания через ТВ, которая обосновывается измышлениями о том, что знание о бедствиях поднимает дух, мобилизует психологическую защиту от стрессов... Тут я готов был поспорить. Может, на уровне животных, по павловской рефлексотеории, это Виктор Кустов и так, но все-таки я помню другое время, спокойное, пусть застойное и скучное, но не раздражающее страшилками.. .

– А я в студенчестве диссиденткой была, – вдруг говорит Элеонора. И в глазах у нее опять мелькают те самые непонятные огоньки .

– Я обожала богему: артистов, журналистов, художников, писателей... Познакомилась с одним, старше меня лет так на девять... Это ж сколько ему тогда было?.. – она задумалась, взглянула на меня. – Да вот как ты сейчас... И был он законченным диссидентом, из тех, шестидесятников: Твардовский, «Новый мир», Политехнический, Аксенов, Вознесенский, самиздат... Он в этом самиздате и печатал аналитические статейки на предмет полной деградации соцстроя. Боже, как здорово было... – она задумчиво помолчала. – Я приходила по вечерам в редакцию, он дымил своей трубкой, расхаживал по кабинету и говорил, говорил... Пили вино с его коллегами.. .

– А водку?

– Водку? – недоуменно повторяет она, возвращаясь из воспоминаний. – Нет, я не пью водку... К тому же мы ведь собирались не напиваться.. .

– А что потом?

Я с трудом скрываю злорадство, потому что, по моей версии, Элеонора должна была сдать своего приятеля. До заката соцреализма было еще далеко, прежде она пришла в систему .

– Нет, я его не сдала, – похоже, она умела читать мысли. – Мы с ним расстались, когда я встретила своего будущего супруга .

– Он был из того же круга? – осторожно поинтересовался я .

– Нет... Из-за него я и пришла в систему.. .

Она замолчала. Но я чувствовал, ей хотелось что-то рассказать. То, что много лет она носила в себе. И то, что ее волновало. Обычная исповедь случайному попутчику, с которым никогда более не доведется встретиться, а значит, не придется стыдиться своей откровенности. Я понимал, что вполне могу подойти для этой роли. Но она еще колебалась, и нужно было подтолкнуть ее .

– У меня вот семьи, можно сказать, не было. И жены тоже, – негромко произнес я. – Как-то привык один, хотя... – я вспомнил Светлану и вдруг поймал себя на щемящей тоске. – Вот сейчас есть женщина, с которой рядом мне хорошо, а без нее – плохо.. .

– Стоит порадоваться... А я еще надеюсь, что и мне повезет на закате жизни.. .

– Ну уж и закат, – искренне возражаю я. – Да ты такая дама.. .

– Я – да, – неожиданно соглашается она без всякой скромности, и я понимаю, что она прекрасно знает о своих чарах. – Но все труднее любить.. .

– А своего мужа ты любила? – интересуюсь я .

– О, это была интересная история, – видимо, Элеонора сделала выбор и решила все же предаться воспоминаниям .

За окном близились сумерки, завершение короткого зимнего дня; самое время для сказок или житейских историй. А я люблю их слушать. Вообще-то я по образованию журналист и, похоже, если бы в свое время не сделал выбор, мог бы стать классным публицистом.

Я не только люблю, но и умею слушать, а поэтому наливаю еще чаю, удобно устраиваюсь напротив, но не очень близко, чтобы не отвлекать, и просто прошу:

Комплекс невесты 87

– Расскажи.. .

И она, больше не сомневаясь, рассказывает.. .

Она уже в школе отличалась инакомыслием, и в десятом классе ее не исключили из тогдашнего комсомола за чтение и цитирование авторов сомнительного толка и распространение информации, вычитанной из всяких хоть коммунистических, но все-таки зарубежных изданий, лишь благодаря папиному статусу и связям. Уже в это время у нее прекрасно шел английский язык, она не сомневалась в выборе профессии, как, впрочем, и все окружающие .

Она была единственным, красивым и любимым ребенком в семье, и ее огорчением был только рост. Из-за него ухажеров было не так много. И, как правило, это были баскетболисты, похожие на Вовика Беликова, с которым она немножко пофлиртовала, довольно быстро устав от его одноизвилинной прямолинейности и примитивности. Ее тайной симпатией в классе был Игорь Ставский, небольшого росточка щуплый очкарик, которому все годы их совместного обучения (она заканчивала десятый класс в четвертой по счету школе в связи с переездами родителей) физрук со вздохом выводил пятерку по физкультуре только потому, что тот был круглый отличник и шел на золотую медаль. Как и положено всем очкарикам, Игорь был застенчив, но на одной из вечеринок она сумела его разговорить и впервые узнала, что такое «любить ушами». Она уже умела целоваться, он – еще нет, и ей пришлось быть с ним очень ласковой и терпеливой. Пока он не понял ее зависимость от него. И оказался достаточно бесцеремонен. Это оскорбило ее чувства, в которых преобладали материнское превосходство и жалость, и они, после выяснения отношений, все-таки расстались – если не друзьями, то, во всяком случае, не врагами, как было с Вовочкой Беликовым .

В это время на нее уже вовсю заглядывались папины сослуживцы, молодые офицеры, как неженатые, так и женатые, от лейтенанта до майора, они готовы были целовать ее ноги и постоянно демонстрировали эту готовность, так что в выпускном классе одноклассники ее уже не интересовали, а сердечный интерес был в районе военного городка, где из всех претендентов она выбрала молодого лейтенантика Мишу Орлова, спокойного, гвардейского вида юношу, потомственного военного. От этого выбора в восторге были и папа, и мама, и все дальние и ближние родственники. Весну и начало лета они провели вместе, огорчаясь, ежели служебные дела Миши или школьные Элеоноры не позволяли им встретиться .

По мнению окружающих, дело шло к свадьбе. Одноклассницы завидовали ей. Одноклассники перестали замечать, поняв, что это уже отрезанный ломоть .

Вовочка нашел себе какую-то женщину и познавал с ней прелести сексуальной жизни, о чем трепался на каждом углу. Игорек пытался прожигать ее стеклами очков, запоздало раскаиваясь в упущенной возможности. Потом они все сдали выпускные, Миша уехал куда-то на сборы с училищем, она выдержала вступительные экзамены и из трепетной абитуриентки превратилась в первокурсницу .

И на своем курсе, на первой же лекции, заметила высокого, светловолосого Олега .

У Олега в каких-то родственниках был дипломат, и он выделялся среди всех не только одеждой, явно привезенной из-за кордона, но и манерами. И Элеонора влюбилась. Такое она переживала впервые. Весь ее предыдущий опыт состоял в том, чтобы позволять себя любить и стараться не слишком быстро разочароваться. Теперь же она столкнулась с равнодушием к себе .

Виктор Кустов И это было непостижимо. Этого не могло происходить с ней, красавицей, привыкшей к обожанию с момента осознания себя девочкой в этом мире. Она постоянно искала повод встретиться с Олегом. Ходила в те же компании, что и он, на лекциях старалась сесть рядом с ним и даже второй язык выбрала не немецкий, как собиралась, а испанский, потому что его учил Олег .

С Мишей встреча получилась холодной. Хотя она и шла на нее с волнением и даже надеждой, оказалось, что флегматичный стройный гренадер с открытым лицом не в состоянии затмить гибкого, остроумного и нередко злого эрудита, к тому же обладающего галантными манерами. Да и с Мишей что-то произошло, он изменился, словно растерял за это время свою пылкость, и Элеонора почувствовала, что причина в женщине, и, как показало время, оказалась права .

Впрочем, это намного позже она ощутила ревность, когда узнала, что Миша женился на какой-то дурнушке, которая охомутала его на тех самых летних сборах, а тогда она порадовалась, что тяжелого расставания не произошло, а разошлись они вполне интеллигентно, с короткими и редкими, но все же случавшимися прогулками и прощальными поцелуйчиками, приобретавшими все более ритуальный характер .

Олег положил глаз на маленькую черненькую Полину, похожую на актрису из одного очень популярного фильма. Он откровенно обхаживал ее, она же тяготилась его ухаживаниями. Их треугольник не укрылся от внимания сокурсников, в подколах недостатка не было.

Это был очень тяжелый период для Элеоноры:

она так и не смогла понять, чем Полина лучше ее. В конечном итоге все вылилось в непонятную нервную болезнь, в академический отпуск, поездку в санаторий, где она встретила Бориса, несколько перебившего почти возникший комплекс.. .

– Но это иная история, – резюмировала Элеонора. – И не существенная. Существенно то, что тогда произошла моя первая переоценка ценностей... Тебе не скучно выслушивать бабьи воспоминания?

– Отчего же? – искренне возразил я, желая услышать продолжение истории ее жизни. – А что, этот Борис был так плох?

– Да нет, обычный курортный роман без продолжения... Он приехал из Киева .

У меня даже адресок долго валялся. Свой я ему не дала.. .

– А Олег? – напомнил я .

– Олег? Я вернулась снова на первый курс, он и Полина перешли на второй .

Полина потом куда-то уехала, к концу года, перевелась. Он – тоже, перевелся в столицу, помог дядя... Кстати, он стал дипломатическим работником.. .

Она замолчала .

– Ты к нему неравнодушна? – осторожно поинтересовался я .

– Знаешь, это все-таки часть жизни, эмоции, в конечном итоге, прекрасные, неповторимые... Нам не судьба быть вместе, но, думаю, он тоже вспоминает меня.. .

Ладно, – после паузы продолжила она. – Коль уж пошел вечер воспоминаний.. .

Еще чаю?.. Или, может, что покрепче?

– Чаю, – сказал я. – Ну а когда же появился диссидент? И вообще, как занесло в ту сторону?. .

– Все от любопытства. И от неудовлетворенности. Разве ты ее не испытывал в те, застойные?.. Как ни сожалели о том времени наши родители, я возврата не хочу. Как вспомню, сколько запретов было вокруг... И какими мы были глупыми.. .

Комплекс невесты 89 Его тоже звали Федор... Как и моего будущего мужа, – пояснила она. – Он учился в Москве, приехал к нам, потому что не хотел служить власти, как сам говорил, а хотел сеять правду... Он смеялся над нашей ограниченностью и заставил многое перечитать. А бунт, даже тихий, – это упоительная вещь... Почувствовать себя революционеркой... Это слово не было крамолой, но какой заряд крамолы оно несло... Он называл нас революционерами новой волны и рассказывал то, чего мы не знали... То, о чем узнали позже все... Мы чувствовали себя избранными.. .

Ты помнишь эти годы?.. Встречи на кухнях, споры, ощущение приближающейся драки... «Битлз», Высоцкий.. .

Она помолчала, явно переживая нахлынувшие и почти незнакомые мне чувства. В те годы я еще был мелким, а немного позже мода на диссидентство прошла, я стал законопослушным гражданином и чуть-чуть отличался от большинства романтическим зудом. Может, отчасти поэтому и поддался на песни, царство ему небесное, К.Г.Б... .

– Проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок над полем ржи... Помнишь эту песню?

Я помотал головой .

– Мы хотели успеть в этой жизни что-то сделать... Федор мне помог избавиться от комплекса заласканной милашки. Я научилась курить, кстати, мне очень идет это занятие, научилась пить, научилась не брезговать запахом пота и грязными рубашками... Я научилась спать вповалку, вымотавшись в спорах, когда половые различия уже не имели никакого значения и было рядом только теплое тело товарища, единомышленника... Ты можешь сказать, что это был разврат. Разврат духовный.. .

Я энергично замотал головой, но, похоже, она спорила не со мной .

– Мы не были хиппи, но мы чуть-чуть хипповали... Ты знаешь, больше в моей жизни я никогда такого не переживала... Этакий монолит, сплав ощущений .

– Гипноз, – негромко вставил я .

Она услышала .

– Может быть... Впрочем, это не важно... Важно, что Федор был на крючке, и на третьем курсе меня пригласили на дружескую беседу. Так я познакомилась с другим Федором, моим будущим мужем. Оказалось, что он тоже все знал. Тоже читал Солженицына и Бека, Эткинда, Зиновьева, «Пиры Валтасара» Искандера, статьи Павловского в самиздате... Только понимал все иначе... Да, действительно, что-то не так в «датском королевстве», говорил он, но стоит ли закладывать бомбы? Нужно находить язвы и лечить их... В целом ведь общество у нас – это будущее, это приближение к тому самому раю, о котором человечество мечтает веками... Но люди не ангелы, они носят и печать дьявола... Зачем нужны революции, они лишь раскачивают общество, отбрасывают его назад... Вот революция семнадцатого года... За ней – разруха, война, миллионы жертв... У тебя есть что возразить?

– У меня? – встрепенулся я .

– Нет, это он спрашивал меня... В конце концов я поверила, что по-настоящему революционна в нашей стране именно система, а не такие как Федор... Тот, другой... Я стала помогать... А на четвертом курсе мы начали жить в гражданском браке... Это был самый упоительный роман в моей жизни. И самый холодный Виктор Кустов мужчина. Секс нас не волновал, мы делали это быстро и не особо вникая в тонкости, главное, мы говорили и говорили ночами напролет об обществе, которое построим, о происках всяческих истинных врагов и о заблудших, потерявшихся честных людях. Я делилась своими впечатлениями о встречах с окружением Федора, с его приезжавшими из разных городов знакомыми. У меня не было секретов от мужа. Мы были идеальной парой идеального общества... И мы понимали истинное лицо всяческих пасквилянтов.. .



Pages:   || 2 | 3 |

Похожие работы:

«On the Apocrypha К вопросу in the Pilgrimage by об апокрифах Daniel the Traveler в Хождении игумена Даниила* Irina V. Fedorova Ирина Владимировна Федорова Institute of Russian Literature (Pushkin House) of the Russian Academy of Институт русской литературы Sciences (St...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Рабочая программа курса "Дизайн одежды" для 8 класса основного общего образования разработана на основе: нормативных документов:1. Закона Об образовании в Российской Федерации от 29.12.2012 N 273-ФЗ;2. Санитарно-эпидемиологических правил и нормативов СанПиН 2.4.2. 2821– 10;...»

«1 А. С. Любимов В походах и боях О друзьях-товарищах. Нижний Новгород Издатель Ю.А.Николаев УДК ББК С Любимов А. С. В походах и боях. – Н.Новгород, Изд. Ю.А.Николаев, 184 с., илл. Настоящие записки – еще один штрих к кар...»

«Марсель Пруст ОБРЕТЕННОЕ ВРЕМЯ Алексей Годин, перевод и примечания, 2010 alekseygodin.wordpress.com/archivvm/proust Текст распространяется по лицензии Open Secret GPL alekseygodin.wordpress.com/opensecret Версия текста: 2.17 Марсель Пруст ОБРЕТЕННОЕ ВРЕМЯ Мне бы и не стоило, впрочем, рассказывать об этой поездке в Комбре, ведь в ту пору мо...»

«Diss. Slav.: Hist. Litt. XXII. Szeged, 1997. 49 84. ЖИВОПИСЬ И ИКОНОПИСЬ В ПОВЕСТИ ГОГОЛЯ ПОРТРЕТ По редакции Арабесок Валерий Лепахин Ты в нем (в Портрете) так раскрыл связь искусства с религией, как еще нигде она не была раскрыта, С П. Шевырев — Гоголю Гоголь описывае...»

«Фетисенко О. Л. "Гептастилисты": Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. ного общения, будучи фиксируемым и интерпретируемым благодаря ему во все новых и новых памятниках. Предание и общение в их неразр...»

«РАССКАЗЫВАЕТ ЯПОНСКИЙ ЛЕТЧИК-ИСТРЕБИТЕЛЬ ПАЛУБНОЙ АВИАЦИИ САДАМУ КОМАЧИ (SADAMU KOMACHI, 1920 -2012) В те времена парни, когда вырастали, становились солдатами. В 1938-м я вступил в kaihei-dan (Учебные части флота, где рекруты проходили первичную подготовку ДМ). Закончив kaihei-dan, я сразу же по...»

«85-летию организации треста "Дальстрой", колымским геологам XX–XXI веков посвящается ББК 26.3г Голота Д. С. Г 61 На планете "Дальстрой" : (колым. хроника жизни очевидца. 1941–1956 гг. / Д. С. Голота; ред. П. Ю. Жданов. – Магадан : Охотник, 2016. – 349 с. ISBN 978-5-9066...»

«ЖОНТЖКСТ * 1981 АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ МИРОВОЙ Л И Т Е Р А Т У Р Ы им. А. М. ГОРЬКОГО КОНТЕКСТ1981 Литературно-теоретические исследования ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" МОСКВА В центре этого выпуска — методология изучен...»

«Список предметов подаренных ТОХМ в 2014 – 2015 гг. №№ Автор, название Материал, техника п/п Богашевский экспериментальный завод Глина белая, подглазурная 1. художественной керамики. роспись. Кувшин из набора для воды и соков "Василек". 19...»

«ПЛАН: 1. Проблемы типологии литературных направлений и стилей 2. Серебряный век русской поэзии 3. Русская поэзия в 50-80-е годы ХХ века 4. Русская поэзия в 90-е годы ХХ – начале ХХI вв. Заключение 1. ПРОБЛЕМЫ ТИПОЛОГИИ ЛИТЕРАТУРНЫХ НАПРАВЛЕНИЙ И СТИЛЕЙ Закончился ХХ век. Пора п...»

«ПУДОВА Вера Анатольевна РЕЛИГИОЗНАЯ ЖИВОПИСЬ Н.А.КОШЕЛЕВА (1840-19 L8) Специальность 17 00 04 изобразительное и декоративно-прикладное искусство и архитектура АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения \Ь% *№ ^ сч йVСанкт-Петербург Работа выполнена в Государственном Русском муз...»

«Содержание Глава 1. Благословенное дитя......................7 Глава 2. Студент колледжа....................... 23 Глава 3. Яблоко падает......................... 35 Глава 4. Темное искусство..........»

«Антонин Ладинский Голубь над Понтом Директ-Медиа Москва Ладинский А.П. Голубь над Понтом. — М.: Директ-Медиа, 2010. — 128 с . ISBN 978-5-9989-4090-3 Роман "Голубь над Понтом" повествует о противоборстве великого киевского князя Владимира с правителем Византии Васили...»

«ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ Distr. РАМОЧНАЯ КОНВЕНЦИЯ GENERAL ОБ ИЗМЕНЕНИИ КЛИМАТА FCCC/SBI/2006/17 21 August 2006 RUSSIAN Original: ENGLISH ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ ОРГАН ПО ОСУЩЕСТВЛЕНИЮ Двадцать пятая с...»

«УДК 821.111-31(73) ББК 84(7Сое)-44 Ф88 Colette Freedman THE AFFAIR Copyright © 2013 by Colette Freedman. All rights throughout the world are reserved to William Morris Endeavour Entertainment, LLC Перевод с английского И. Белоус Художественное оформление С. Власова Фридман, Колетт. Ф88 Измена /...»

«К 60 ЛЕТИЮ ОСНОВАНИЯ МГИМО ОАО "МОСКОВСКИЕ УЧЕБНИКИ" МОСКВА ББК 84 (2 Рос = Рус)6 5 Н 37 Составители В.Н. Казимиров, Н.Д . Кузнецова Наш дом: Сб. стихотворений / Сост. Н 37 В.Н. Казимиров, Н.Д. Кузнецова. – М.: МГИМО, ОАО "Московские учебники и Карто литография",...»

«Кастрюк. Иван Алексеевич Бунин buninivan.ru Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://buninivan.ru/ Приятного чтения! Кастрюк. Иван Алексеевич Бунин I Внезапно выскочив из-за крайней избы, с полевой дороги, во всю прыть маленьких лошадок, летели по деревен...»

«Д.И. Архарова Россия, Екатеринбург, ГАОУ ДПО Свердловской области "Институт развития образования" Лингвистический анализ художественного текста в школе В статье рассматривается процедура лингво-риторического анализа художественного текста как разновидность его информац...»

«ИннокентийАННЕНСкИЙ Художественныйидеализмгоголя (Речь,произнесенная21-гофевраля1902г.) Сегодня день смерти Гоголя. Последняя страница его жизни так загадочна и страшна и умирание великого писателя было столь тяжко, что н...»

«ть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. Николай Васильевич Гоголь gogolnikola Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://gogolnikolai.ru/ Приятного чтения! Повесть о том, как поссорился...»























 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.