WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 


«Вениамин Голубицкий Изд а те льс т в о И зб ра н ные О. Г. И. с т и хо т во р ен и я Рыжий Ангел 20 0 9 19 8 0 – 2 0 05 ББК 85.143(2)7 Р 18 Литературный редактор Леонид ...»

Вениамин Голубицкий

Рыжий Ангел

Вениамин Голубицкий

Изд а те льс т в о И зб ра н ные

О. Г. И. с т и хо т во р ен и я Рыжий Ангел

20 0 9 19 8 0 – 2 0 05

ББК 85.143(2)7

Р 18

Литературный редактор

Леонид Быков

Художественное оформление и макет

Юрий Филоненко

Верстка

Виталий Осипов

«Минование»

Из сборника

Голубицкий В. Рыжий ангел. Избранное. — М.: изд-во О.Г.И., 2009. —

360 с .

В этом сборнике – избранные стихи из трех книг поэта – «Минование»

(1999), «Огни субботы» (2003) и «Вне резкости» (2005) .

© Вениамин Голубицкий, 2009 .

© Фото, В. Голубицкий, 2009 .

© Художественное оформление, ISBN 5-7529-0260-6 Юрий Филоненко, 2009 .

Сны

ВЕНИАМИН СНЫ

ГОЛУБИЦКИЙ

*** *** Дождь и ночь – всё, что нужно стихам – Жизнь – предисловие ко снам .

Проявленью бессвязного смысла. Жизнь – послесловие к утратам .

Я за это полжизни отдам, И Хам вступает в древний храм, Чтоб предгрозье, предстишье нависло. Для нас отстроенный когда-то .

Долгой жаждой гонимый слепец, Размытость и нечёткость снов, Влажным словом покрою страницы. Осадок счастья и печали .

Наконец-то, мой Бог, наконец. Как мир реальностей не нов!

Так кричите встревожено, птицы! И он ли миром был вначале?

Между жизнью и смертью моей Не сон ли породил слова, Дождевой полосы охлажденье. Не снится ль Божеству творенье?



Я промокну, счастливый, ничей, Горит зелёная трава, Размягчённый, как глина творенья. И заполняют мир виденья .

ВЕНИАМИН СНЫ

ГОЛУБИЦКИЙ

*** *** А. М .

Мы все когда-нибудь умрём. Можно, я ещё чуть-чуть побуду

И мы, как все, умрём, однако. В мире остывающих равнин:

И снова знаки зодиака Вечный Жид, не предавший Иуда, В футляре бархатном запрём. Дом не оставлявший блудный сын .

–  –  –

Я чужд всему. Я только наблюдатель. Воробей в водяном тумане, Страницами пролистаны века. Всё-то крылышки полощу .

Мне только ждать. Убереги, Создатель, Всё-то горлышко рву в осанне Пусть рифме не доверится строка. Расплескавшему спектр лучу .

И жар, и холод, словно на экране, Этот сон мне ещё приснится, Там кто-то мёрзнет, ртом сухим кричит. Легкокрылый и озорной .

Я за стеклом. Вода кипит в стакане, Я проснусь. Улетели птицы, В руке перо привычное шуршит. Весь в крестах подоконник мой .

–  –  –

Летящая в рай раскалённый машина, Как любовь, для которой запретнее нет «почему», И красное дерево, и эбонит. Как любовь, для которой страшнее всего «никогда», Глаза выдают, но, сменяя картины, Эти пальмы и солнце, дожди ниоткуда. К чему Щемящей надеждой дорога глядит. Отзывается слева, где сердце, течёт, как вода .

На миг остановлен полёт по дороге. Возвращайтесь к тому, что вам слух повторил. И восторг

Щелчок аппарата, и снова глаза. От свидания с прошлым, не бывшим, забытым тогда:

И лепет в затылок, и мысли о Боге, Голубой телевизор, журнал пионерский «Костёр»

Что так распалил этот мир. И гроза И мачете, мулатки, барбудос… Нет, всё ерунда .

Откуда-то вдруг, изменив освещение В гнилозубой улыбке модерна разрушенных дач, И плавность полёту машины придав. В попрошайках, которым нельзя ни за что отказать, Дорога петляет. В динамиках пенье, Узнаёшь ты незнанье своё. Ты здесь шут и богач, И Куба нагая, колени разжав. Ты влюблён в эту землю, забыв ей об этом сказать .





–  –  –

От смерти спасают знакомые лица. Иные видятся, незнаемые дали, Их так не хватает в глухой тишине. Прижмёт течение к нездешним берегам .

Один только шаг – и не сблизиться, слиться, Вода вспенённая, чего мы здесь искали?

Одна только боль затихает во мне. Достанет памяти и будущим стихам .

–  –  –

От тех, кто рядом, узнаёшь, Закат на кладбище в крестах, Что ждёт тебя, что миновало: Плюсующих забытых нами .

Вот свадеб, дружб прошёл черёд, Таблички стёрты с именами, Вот похорон пора настала. Трава забвения в слезах .

–  –  –

*** *** И листьев тень, как след диковинных шагов, По пёрышку теряет ангел перья .

И желтый в спину свет самоубийце-раме. По зову зла приходит к миру зло .

Сверлильный цех ночной занудливых сверчков, Так хочется заботы и доверья, И голова в огне, и рифмы под ногами. Так верится, что прошлое прошло .

–  –  –

Чем ближе к центру воронки, Крещёных муз... А, впрочем, пустяки .

Тем торопливей слова. «Евреями история вершится», Они как будто вдогонку, И делятся вершки и корешки, И кружится голова. И зябнут руки Зямы-ясновидца .

–  –  –

Насколько легче жить без стариков! Дед видел, как время идёт, Без тех зеркал, в которых отражался, Следил он за временем строго, Без тех домов, к которым возвращался, Его оставалось немного, И без любовью скованных оков. И нужен был строгий учёт .

–  –  –

Но тот последний в свет ведущий путь Дед сердце за временем гнал, Пройти необходимо только с ними, Ругал за щемящие сбои, Потерянными, близкими, родными, Но стрелки не знали покоя, Вновь за руку. И некуда свернуть. И к ним он себя возвращал .

–  –  –

Не вижу ни креста и ни звезды, Зачем я несу чемоданчик На шесть сторон отмерившей дорогу. Клубящейся этой дорогой?

Невнятен мир, когда уста пусты, Ах, Гершеле, старый обманщик, Коль Слово – Бог, я был покорен Богу. Хоть ты пошутил бы, ей-богу!

–  –  –

Долго не было звука. Удар колокольный – Избранника судьба вне пафоса свободы .

То ли вздох облегченья, то ль внезапный испуг. Изгнаннику всегда лишь чёрствый ссудят хлеб .

Вне намеренья всё. Всё размыто, безбольно, Для ветра зреть зерну, рассеяться народу Всё в бесснежной зиме, наступающей вдруг. И только тем спастись в кружении судеб .

–  –  –

И в картинках этих описательных А читатель мой так от меня далеко, Множество загадочных примет. Что общаемся разве во сне .

Но не верю в искренность старательных. Только мне почему-то светло и легко, Пьяный ли, больной, но лучше бред. Где-то камешек веры на дне .

–  –  –

Эти ружья недолго висят на стене, Ностальгия? Ностальгия .

В третьем действии выстрел раздастся. Но писать повремени .

И теперь уже кровь потечёт по стране, Это не твоя стихия, Только зритель не будет смеяться. И погашены огни .

–  –  –

Ночной автобус. Разговоров гул, Здесь, ногу приволакивая, смерть давно прошла, Деревьев чёрных мокрое мерцанье. Неслышно, заглушённая прибоем .

Мне хорошо. Себя я обманул, Могла ли ты… И мог ли я… Какая в мире мгла!

Легко соврал, что впереди свиданье. И в ней не разобраться нам обоим .

–  –  –

Теперь лишь в снах я верен тем друзьям, Ни к чему миллионы причин Которым был настолько интересен, И ответы на все «почему» .

Что не просили ни стихов, ни песен, Человек остаётся один – Ни пылких слов, ни глупых мелодрам. И становится страшно ему .

–  –  –

*** *** Л. М .

А в городишке сегодня не просто погода. На улице холод верёвкою горло обвил, Дождь шелестит, прогремел замечательный гром. И тьма ослепила, собака пролаяла глухо .

Вновь отменяется дата из жизни ухода. Ты помнишь, как было? В тепле и при свете ты жил .

Визы просрочены, значит, ещё поживём. Ты помнишь меж стёкол замёрзшую летнюю муху?

Ну а какие деревья сегодня в природе! Тепло мне до дрожи, но я не поддамся – тепло!

Стиль канцелярский бросай, всё в зелёном дыму. Мне света не надо. Один я и радостны вздохи .

Клейкие листья кипят на зелёном восходе. Мне скулы от счастья, от холода позже свело, Счастлив, кто плачет, и дождь помогает ему. И ветры шалеют всегда на исходе эпохи .

Лёгким не может быть новое это дыханье А лёд, как сухарь, под ботинком упрямо хрустит .

С привкусом крови, но кровь обновляет вполне. И нет здесь тетрадки. Да разве запишешь тетрадно?

Я не хотел, мял слова, и петляло сознанье: На улице холод. Сплошной замороженный быт, Только сегодня нельзя не писать о весне. Мороз всё замедлил, слепил, и уж это отрадно .

–  –  –

*** *** Ты опять диктуешь мне слова. А буквы, как свечи, их пламя Голова сыра, душа — на крышу. Колеблемо ветром сухим .

Боже, распрямляется трава, Он вечен и свет негасим, И опять я от тебя завишу. Зажжённый однажды пред нами .

–  –  –

У тебя безумный птичий взгляд, Тень птичья скользит по садам Голова подвижно-беспокойна. Давнишних и дивных наречий .

Ты уже мне, видимо, не рад, Смогу ли вернуться к ним сам, И сознанья брошенная штольня Пустыней прийти издалече

–  –  –

Шумит трава, и шелестит камыш. Серый фон дождевой, Шуршат слова аккордом пантеистов. Мокрый обморок листьев .

Вот так и жить, не нарушая тишь. Вот и всё, что очистит, Вот так и петь в безмолвии речистом. Что подскажет: «Живой» .

–  –  –

Графическая тень от уличных кустов. Колодец двора наполнялся дождём, Зелёный претворён в легчайшую размытость. Темнела деревьев листва .

У этой черноты эпитет отменён, И жизнь зашептала тепло: «Подождём!» – И суть растворена, и ни к чему открытость. И вновь оказалась права .

–  –  –

Бессмертные звуки неслышно скользят по венам. Там ближе лес – сиротка, мученик Их кровь растворяет, и в кончиках пальцев – ток. Сырых задымленных небес .

Он кончит, когда неизменный и вдохновенный Никто из умников задрюченных Последний аккорд вдруг ударит его в висок. Там в душу близким бы не лез .

–  –  –

Мне будет очень плохо, Ничего, что оплачивать нечем мне А может, даже тяжко. Этот тихий осенний закат .

Кончается эпоха. Речка речь охладит. Незамеченным Осталось – на затяжку. Умолкает неназваный брат .

Как старая пластинка, Говорили светло и отчаянно, Я начал повторяться. И, как рыба, плескалось весло .

А помнишь ли, Маринка, Жизнь подходит, наверно, иная к нам, Как я успел смеяться? И теченьем следы унесло

–  –  –

Мы начинали громко и запальчиво, Когда ты без стихов, то ищешь оправданья, С решительной, бунтующей строки, И ты идёшь к друзьям, ты к женщине идёшь, Но вышло поколение в пай-мальчики Но всюду ты гоним несбыточным желаньем, С обоснованьем: «Мы не дураки». С тобой собачий взгляд и ожиданья дрожь .

–  –  –

Двух чаек раскачало на волне, Тоскливые виденья, Но что на чашах у весов огромных? Счастливые мечты, Всё здесь случайным видится вполне, Стоп-кадры вдохновенья Всё, кроме моря и ракушек скромных. Средь общей суеты .

–  –  –

Трава, как горящие свечи. Замедлить так повествованье, Безветренный взвихренный миг. Чтоб жизнь текла подобьем сна .

Миг гулкоразмеренной речи Оставить лишь слова изгнанья, Безмолвие мира настиг. Древнейших смыслов имена .

–  –  –

*** Машка хранила не читанный мной самиздат Умер доносчик, и бабушка Катя ушла, В браке гражданском с обычаи знающим Димой. Дима и Маша на разных хорах синагоги Дед её, бывший стукач, но прошедший чрез ад, В Хайфе поют. Быт, теперь уж сгоревший дотла, Кашку утрами варил в кастрюльке любимой. Дымом бесплотным парит над кварталом убогим .

Все отношения четко сложились давно, Что, оставаясь, идущих вослед удивит?

График дежурства по кухне и встроенной ванной Дом элитарный. В квартире единый хозяин .

Судьбами ведал, театры менял на кино, Боже мой, манная каша на кухне горит!

Войны рождал без причин и в коллизиях странных. Запах горчащий так памятен и так отчаян .

Мы приходили к живущим на птичьих правах (С бабушкой Валей, котом, домработницей Катей) Нашим друзьям, столовались у них на столах И самиздат изучали на их же кроватях .

Сколько собраний стояло в заветном шкафу!

Ключ был сокрыт в синей чашке, в мерцающей горке .

Стены глядели портретами дамочек. «Фу!» – Делали губки, а глазки следили – не спёрли Вилки серебряной? Или «серебряный век»

Снова с друзьями прореживал милый наш внучек?

Кот был доносчиком. Кончил он, как человек – Сброшен с карниза вослед пожеланиям лучшим .

Вечным, незыблемым виделся нам этот быт .

Вон же фарфоровый ангел хозяев квартиры, Всё пережив, над жильцами парит и парит, А у подъезда дежурят немые сатиры .

ВЕНИАМИН СИНИЦА

ГОЛУБИЦКИЙ

–  –  –

Я умираю, потому что стал точнее Мне жаль вещей осиротевших, В словах и жестах, в ожидании удачи. Их жизнь тосклива и длинна .

Как в масле живопись густа! Но рядом с нею Хозяев нет любивших, гревших Пейзаж оконный целый день дождями плачет. Иль целовавших их спьяна .

Я умираю, не дыша словесной пылью, Где те глаза, слепые руки, Проскачут в горло апельсинных струй уколы, Так долго нянчившие их?

Всё сочинив, что, проживая, сделал былью, Нет голоса и слов для муки И руки за спину с портфелем в холле школы. Сирот не живших, но живых .

–  –  –

Уходить, бежать, всегда скрываться От свободы холодом дохнуло, От всего, что может привязать, От любви – скопленьем нечистот .

Наказать любовью святотатца, И плевок огня швырнуло дуло, Обогреть, заставить замолчать. Выбор сделан верный. Он ведь тот, Наказать надёжных и любимых Кто искал такого окончанья .

Словом и поступком, наконец. Грохот стих, и свист в ветвях завис Скачет чёрным лёгким пилигримом Долгим эхом, неизбывной тайной, В сети мира маленький скворец. Что с собой уносит скандалист .

И в любви он бьётся, как силками Связанный, толчками гонит кровь, Болью наслаждаясь, синяками, Нежных слов ненужных не готовь .

–  –  –

*** *** Все ангелы слетались по ночам, Когда слепая жизнь не видит нас, Чтоб не спала взволнованно больница, Уводит женщин и пронзает болью, – Не верившая сёстрам и врачам, Нам остаётся мужества запас И тень страданья омрачала лица. С последней жаркой вспышкой алкоголя .

Шуршанье крыльев, клекот горловой, Пока ещё мелодия скользит Звон инструментов в недрах кабинета. По ледяной поверхности паркета, Шепчи молитвы, продлевай постой, Притягивает запах, как магнит, Не поскользнись на берегу у Леты. Последнего увядшего букета, Заснешь с утра под щебетанье птиц, Мы не сдаёмся, только нас сдают, Поверивши – разлука миновала. Как карты безнадёжного пасьянса, Вокзал приснится, книга без страниц, Но ночь пронзает гибельный салют, И смерть придет поправить одеяло. И жажда нагоняет после пьянства .

–  –  –

*** Счастья укол – без причин, просто так, потому Счастья пространство очертит торшера круг, Что пространство заполнено голосами, дыханьем близких. Только за ним вурдалаки и силы нечисть .

Холод его отступает, шаг легче сделать во тьму, Сколько лучей засохших, увядших рук!

Не поскользнуться потом на ступенях склизких. Бой часовой спасёт, поутру излечит .

–  –  –

Эфир, состоящий только лишь из помех, Музыка замолчала, ушла, колеса машины, Словно ручки настройки, разбрызгивают шипенье, шелестят шины.. .

Ожиданье, разлитое повсюду, дорога без вех .

–  –  –

Дождь длинный, как плёнка кино, у любви окровавленный рот, Сложили три ангела солнцем проткнувшийся зонт .

Над нею три ангела сломанный зонтик раскрыли. Исчезли виденья, лишь влага в глазах восхищённых .

А жизнь не проходит, она, словно фильма, идет, Она растворилась, ушла, и тупой горизонт И мёртвый луч света – живой от искрящейся пыли. В средине картины всё делит как будто резонно .

–  –  –

Синоним дождя – ожиданье, и так одинок Её силуэт, размываемый, на акварели .

Никто не придёт, лишь мальчишка до нитки промок .

Его из сюжета убрать мы опять не успели .

–  –  –

Как холодно было в Париже! Как воткнутый в пенёк монаршею рукою Тепло только тем, кто вдвоём. Топор, среди лесов ржавеет и гудит, Жар памяти жадно оближет Чернеет кровь его, людской течет рекою, Бездомность, которая дом Наивен он, как план, что сжёг иезуит .

–  –  –

По-курьи, набок, гребешки свернув, Плыл строй, шли, птичьи ноги поднимая, В начале ноября, а может, мая, И вся семья, как мастер-стеклодув,

–  –  –

Письмо, как струя молока, растворится В желтеющем сумраке стен, Но будет, как пар над кувшином, клубиться Надежда, что дарит взамен

–  –  –

Долго ли длилось? Пять лет или пять вечеров… Только хватило на жизнь. И как будто бы длится Чтенье по кругу: из дальних и ближних миров Рифмы несутся, и воздух прозрачный слоится

–  –  –

Невозможно прожить молодым, А вечность как вода. Не память остаётся, Умереть невозможно под старость. Лишь пробегут круги, и слышен моря всплеск .

Посидим, полежим, подымим, И долго, долго тень без имени плетётся, Это всё нам задаром досталось. Теперь уже ничья, до оклика с небес

–  –  –

Часы разрезают бессонницу боем стальным, Словно флюгер на живой игле, Лежит на столе одиночество стопкой бумаги. Развернусь от запада к востоку .

Как глупо к нему же стремиться другим, остальным, Нет печалей больше на челе, Что завтра приспустят при трауре мятые флаги. Нету и отмеренного срока .

Так тяжко. Жара. Воздух липкий, как кровь. Как вороны яростно кричат – В иные миры, как в воронки, зеркал отраженья Чёрные перчатки кукловодов .

Друг в друге все манят и манят, и кажется вновь, Ночь сменяет утра жалкий чад, Как хор, разрастаясь, подходит церковное пенье. Час до пробуждения народов .

Когда же, когда? Впрочем, разве он этого ждёт? Я один на горестной земле .

Другие здесь счёты отлажены, не на минуты. У меня надёжная опора .

И вечность не вскрикнет, по горлу когда полоснёт, На пробитом льдиной корабле Входя, стул роняя, чьи ножки нелепо погнуты. Паника наступит очень скоро,

–  –  –

Реальность реальных училищ, Хрустальные сферы звенели, играя, Дома, где пальма и шестеро сыновей. В жизнь первую рыбой вплывала вторая, Все незнакомо, во всем истома, И свечи неведомой дальней субботы Жженье вскипающей крови моей. Дарили прощенье, прощали заботы .

–  –  –

Охлажденья, змеенья утрат, И, кажется, усталы. Наступает Леопардовой шкуры соцветья От северной стены, чернея, лес .

Взгляд поддержат. Здесь все наугад. Отливная волна, как жизнь, растает Сухость в горле. И если запеть я Средь ила, бросив паруса. Исчез Попытаюсь, то выдохну хрип, У горизонта крик голодных чаек, Бесполезный в предверьи разлуки. А на востоке белых душ стада Блеск одеждой поверхность облип, На зелени лугов не замечает, Обнял все нерожденные звуки. Или привык, взгляд Господа. Сюда Тень движенья виски холодит, Луч упадет, как сквозь слюду окошка Лед потерь постепенно истает. За занавеской серой полотна И душа, оскользнувшись, летит Небесного. И, кажется, немножко В те пределы, которых не знает. Яснее смысл жизни, глубина,

–  –  –

Но в робкой тишине тревога угнездилась. Лучше – лишь где-то вдали, за земным пределом, Вдруг дятел застучал, сигналами дробя Но началось отсюда. Лишь после там .

Пространство. Снег пошёл. Ну, вот и всё случилось. Ткань проминают, а дальше пронзают смело И дальше будет жить – теперь уж без тебя. Стрелы лучей и взглядов. Небесный храм

–  –  –

Пускай не длинноты повсюду, а ноты, Не шепоты-крики, а шорохи крыл .

Пусть мать успокоит: «Ну, что ты, ну, что ты?

Чего испугался? Забудь». Я забыл .

Забудь обо мне, черный призрак разлуки, Во сне мы расстались, без встреч наяву .

Ко мне еще детские тянутся руки:

«Живи, не печалься». И вот я живу .

–  –  –

Чтоб вернуться от заботы к заботе, В Москве глаз птичий видит не помпезность, Из иголок возводя новый храм. А ржавость разлинованных высот Не в полете к небесам, а в работе Вне музыки, вскрывая бесполезность Суждено собраться брошенным нам. Всего, чем так развеян пешеход .

Неподвижность обретает движенье, И места лучше для прощаний нету, Высоко над нами пенье и смех. Где бьется флаг, где колется игла Бог-ребенок заслонит светлой тенью Высотки, ровность гибельного света Муравейник, разглядев сразу всех. И тонущие крыши-острова .

–  –  –

*** *** Тихий иней мхом белёсым Ничего не случится, когда ты друзей покидаешь, Устилает тротуар. Ничего не случится в холодных просторах страны .

Нету места злым вопросам, Над промерзшим бельем на верёвке сорокой взлетаешь:

Изо рта струится пар. Пифагоры в запое, звенят от мороза штаны .

Скользко в мире наклонённом, Happy holiday нынче, огней предрождественских стая, Машет ручкой пешеход Словно теннисный шарик, летит отражений чреда В небо, свёрнутым знамёнам По поверхности чёрной, от стен небоскребов, сметая Дыма. Больно упадёт, Облаков повторенья. Нелепых созвездий стада Отряхнётся, вновь задышит, Ищут новое небо, которое сбыться не может, Улыбнётся, как во сне. Даже если сокрыта за плотной завесой дождя Упакован мир по крыши Та звезда, от которой отсчёт начинается. Боже, Снегом, но идёт к весне. Над снегами деревни стояла она, загодя .

–  –  –

*** Я забыл, не узнавши, субботней молитвы слова. У субботы в плену, у вины неизбывной в плену, Боже мой, а вернее, немой, и не мой, только деда. Мотыльком на свечу, пузырьком, вверх взмывающим резко, В том местечке, где не жил, асфальт иль по пояс трава, К растворенью, сожженью, невечному вечному сну, Лантух, дьявол, не Б-г, и сомнений великих победа. Пусть мгновеньем натянет рыбарь туго-певчую леску .

А суббота грядет, непременно суббота придет Ничего не сказать, потому что утерян язык, И зажжёт без меня непременные зоркие свечи. Ничего не связать, потому что грешил и боялся .

Я один, я без Б-га, я капля, где морем – народ, Светлой веры родник… Просто к крану на кухне приник .

Тот, что избран со мной, навсегда и не здесь, а далече. Календарный листок, день субботний легко оторвался .

–  –  –

*** Снег. Златые львы, ворота, По которой выше, выше, Руки, пальцы ждут чего-то, Мотыльками снег над крышей, То ль звезды еще горячей, Дым упряжку погоняет, То ли повести незрячей. Звёздный путь слюдой мерцает .

–  –  –

Продышали окна свечи, Не прочесть слова и даты:

Значит, вечер недалече, Было, будет, здесь, когда-то, Значит, черной тьмы корона Если утром луч проснётся, Рядом с золотом, у трона. Бог-ребёнок улыбнётся .

–  –  –

*** *** Не выпеть, не выпить, стесняются губы, Подарок Господа – последний год поэта, Поскольку нельзя апологией жеста Удач сомнительных и подлинных чреда, Поднять, поддержать. Все избито и грубо, Мираж услужливый среди пустыни света, Все смято фатой укрощённой невесты. Проплаты коротки, разлука – навсегда .

Зачем вы, зачем о заветном, не вашем, Пишите «Памятник»! «Двенадцать» отбивают О том, что вышёптывал я одиноко. Куранты злобные, и составляйте план Мы вместе не скажем, мы вместе не вспашем, Путей к бессмертию… Вас славой овевают, Размажем, разбавим, легко, неглубоко. Чтоб обезболить все потери. Только зван И змейкой, в дупло ускользающей, тема, К иным застолиям гуляка непутёвый, Которая жалила так непрестанно В последней гавани овал блистает вод, И жгуче, теперь исчезает мгновенно Не нужно паруса – маршрут отнюдь не новый, И прытко, и прустко, как вечность у Свана. Из остающихся лишь время подождёт .

–  –  –

Позже пометит. В ночи все поменяем местами: А всё, что промелькнуло в промежутке, Чёрный сугроб, а забор высветят конусы фар, Продлилось вечность и собралось в сутки Фосфор собачьих зрачков, пенье в кабине, над нами Наполнившихся вечностью минут, Тоже клубится мотив, снег вознося, словно пар. Которые разгладят и сомнут Петли свивает вьюга, сердце внезапно сжимая, Подобием ненужного билета .

Нервно обёрнут фольгой облака срезанный край. Ждут контролерши не дождутся где-то .

Холод, как солнце, горит, перья неведомой стаи Расправят крылья, тяжело вздохнут Носит, как белые тени листьев, слетающих в рай. И улетят, и больше нас не ждут .

Смысла не стоит искать с мыса безбрежной надежды, Слоем вторым сквозь стихов фрески – неведомый страх .

Чёрное в белом сгорит, белое в чёрном – и где ж ты Снова отыщешь слова, в бодрствовании или снах?

–  –  –

Ствол всегда не гол, он в верёвках вен, Стопальцево схватило землю древо, Не своих, чужих, всё сплелось и сжалось. И мне бы так держаться за своё – Грех родился здесь, он благословен Да где там! Ад чернеет где-то слева, И дурной травы зажигает малость. А справа волн немолчное нытьё .

–  –  –

*** *** Жизнь пахнет счастьем, точно апельсином, Что б написал, забывая о смерти, В экстазе рот стекает с простыней. Жизнь продлевая нелепой строкой, Стаканы крошит лёд, в молчаньи длинном Все ожидая: что в жёлтом конверте, Звук словно дым, всё выше и видней. Поименованном нашей судьбой?

–  –  –

Не глядя и пытаясь в мозг Ты вовсе им не для того, Нелепый импульс возвратить, Чтоб осушить из дальних рек Пока мозг, кажется, тверёз Дождинку, каплю, торжество И может глупо не пролить Пустыни скрыв под синью век .

–  –  –

*** Сырых небес разбитая пластинка, О Джоне Донне тоже засыпали И только шпиля мокрая игла В рассыпанных прокуренных листах .

Звук извлекла, извилистой тропинкой Все, кажется, остались в той же дали, Скрипучая мелодия стекла Всё не проснулось, и остался страх,

–  –  –

Мы засыпали. Шёнберг не кончался, На шпиле, и шипящая пластинка Наматываясь на флагштоки нот, Напомнит, что конечен всякий звук Баюкая, весь универ качался, И сон, пришедший тихо, под сурдинку… И падал с полки тихо «Идиот», Сосед стучит, попросит соль иль лук .

–  –  –

Ну, вот и всё. Дыханием согреть. Из света в свет через границу тьмы, В одном шатре, под общим одеялом. Где нет теней – препятствий нет слиянью .

Пока мы спим, нам недоступна смерть Растворены в одном потоке мы, И на двоих нам нужно очень мало. И вышний мир не знает расставанья .

–  –  –

Глаза и руки. Временем размытый фон. И всё бессобытийно, навсегда .

Когда и где – не помнит сон портрета. Тиран, темницы, тернии, свобода, Фотограф прав. Он главным увлечён. Не больше, чем в проявочной вода .

Щелчок отсек мгновенье жизни света. Другой лимит. Цена другая входа

–  –  –

Пройтись с тобой. Но как заполучить Бличок в глазах, мгновенную ухмылку Обмана смерти? Этот фон пролить В какую чашу? Кто сумеет пылко

–  –  –

Мир трагичен. Он пронизан расставаньем, Намагниченным взглядом усталой змеи Как пылинками луч света среди тьмы. Жизнь опять проследит за тобой .

Мелкий дождь объемлет землю, как сознанье До удара текучи секунды твои, Предержащего, где все вместились мы. Вяжет воздух, вскипает прибой .

–  –  –

Небес и Бога. Ты остерегись То всё сбылось. Облобызать и ждать Встать к самодержцу на ступеньку ближе. Метания теней по коридорам, Стечёт по капле, ускользая, жизнь В которых власти вечно пребывать, Под еле слышный шёпот: «Ненавижу», – А нечестивцы удалятся скоро

–  –  –

Жизнь полна смешной романтики, Чему эта жизнь научить может, кроме избитой дороги?

А иначе почему же Средь фиолетово-синих разводов, в грязи, умирающий луч .

Белые, как школьниц бантики, След от телеги, машинных протекторов, просто тревоги, Стынут на дорогах лужи. Плавный изгиб, в неизвестность ведущий. Желтеет, живуч И весна лишь обозначена: И неизбывен, кивающий старчески, многоголовый Свет теплей, заборов тени – Стойкий репейник, его и снегам не сокрыть .

Клетки холода, иначе всё Что тут противно и что же тут надобно Богу?

В предвкушении весеннем. Здесь можно думать о Нём, но нельзя же здесь жить .

Мама тихо улыбается, Рядом с телегой плестись, окликаемой радостно с неба Папа молодой, весёлый. Граем вороньим, как вечной свободы манком .

Жизнь как будто начинается Там, наверху, параллельно прокатится Феба Сонною дорогой в школу. Диск светоносный, который с тюрьмой не знаком,

–  –  –

Железный бушприт и провал вместо клети, где сердце стучало. Салон не манил разноцветьем стекла и фарфора .

Средь мачт – потерявшая чёрный свой голос труба. Вдруг музыка грянет и кто-то отдаст кормовой .

И сыпь червоточин по дереву. Возле причала Протяжный гудок, как тогда, в горловине Босфора, Забытая, ржавая, бродит понуро судьба. Разбудит заснувших, и грозно-раскатистый вой

–  –  –

Магический круг перекрестий упрямых штурвала, Сцеплений с колесами жизни как будто бы нет .

Турист крутанёт – и откликнется звуком усталым Ему пустота, где теряет значенье предмет .

–  –  –

Пьяцетты колонны игриво наклонны, И маски гримаски правдивей лица .

Мир звучный, мир сочный, мир вовсе не сонный, Он вечно в начале, не знает конца .

–  –  –

Грудастых гор не эротична стать, Время – это горячий песок, Но так зовуща в красках акварели! Между ветром и морем в бореньи Здесь так легко пред Господом предстать, Не стекающий. Наискосок Как невозможно умереть в постели. Парус режет беспомощность зренья .

–  –  –

По промороженным рельсам грохочет трамвай. Красно-жёлтый перевранный цвет фотокарточек фотографа неумелого, Иней синеющей колкостью лижет металл. Сине-белый, живой, заоконный – и тополь под снегом в окне .

Я же прошу тебя, в сны мои не уезжай, Не сгорев, будет жить почти вечно изображение переспелое .

Я наяву тебя долго и искренне ждал. Вид заоконный изменится, изменит и свету, и мне .

Снег по оградам, как белое пламя, течёт, Пейзаж не драматичен, не диалогичен, самодостаточен, Гаснущих окон сигналы лови, пассажир. Он не нуждается в нас, нашем взгляде, искрится, как снег .

Сбитая резкость детали размоет, соврёт, Зачем же щелкать затвором, клювом, искать упрямо зачем, Искры дуги в искры снега забросит транжир Как породнить его с нашим сознанием, исказить навек?

Света, вагона вожатый, развозчик тепла. У смерти вкус лимона, вытащенного из чая вчерашнего, Звонче звени, замирая, замёрзший звонок, У фотографии чайный оттенок, отчаянный вид .

Чтобы за шиворот холодом вечность стекла, Снег или дождь – не слезы, избеги же сравнения зряшнего .

Чтобы звучал, не стихая, надежды манок. Пусть закат догорает спокойно, он не болит .

–  –  –

Осенняя депрессия раскрасит пейзаж – Осенняя депрессия, шипящих череда .

Коричневое к серому, три буквы и гараж. Куда же ты, родимая? Надолго ли? Куда?

Растреплет ветер флагом шишку пепельных волос, Вернешься неожиданно, распишешься врачом Раскурит вечер звёздами охапку папирос. И удивишься искренне, что всё нам нипочём .

Чужие ищут чуждое, на лестнице стоят, Как будто манекены, не меняя поз и дат, Процессией размеренной плетутся дерева, Слипаются арахисом ненужные слова .

–  –  –

Останется обида, зудящая в одиночку, И железистое, называемое кровью, что ли, Поутру кашляющая, каркающая вороньем, Или обидой. Опять, как Колумб в цепях, Дом разбудившая, вернувшаяся от подруги дочка, Ты возвратишься из рая и – если боли Впрочем, это всё веселее, чем «чай вдвоём». Щепотку добавить – заснешь на колючих простынях .

Книги лучше складывать по размерам в стопки, Быт разрушается, если, судьбой побит, Ты попытаешься упорядочить что-то робко, Книгу достать, что в самом низу лежит .

–  –  –

Что кость, что камень корни плёткой жил И вскрикнет, семафор пройдя, состав, Земных пронзают, оплетают, глушат. Как будто в бок живой вонзилась пика .

Рассвет, закат, снег, дождь – всё заслужил, Сожмётся свет, лучи в кулак собрав, И в небе звёзд внимательные души. На лезвие плеснув осколком блика .

–  –  –

Пластинка заедает, но звучит, Свет вытекает, словно из кастрюли Кипящей жидкость, стены золотит .

Сегодня праздник. Вас не обманули .

–  –  –

Танцуешь в панцире вечности, в кругу отмененного алфавита. О, будьте бдительнее, люди, Реклама искрит на башнях, коктейль заката кровав. Как тихо имя Шикльгрубер, Тебе ли, с твоей беспечностью, огней поминальных свита? Грубея и наглея, губит Тебе ли, с твоим презрением, бесправность миражных прав? Разнообразье дней и судеб .

Художник корит фотографа. Чувствительность фотопленки Шипящим шикнуть шик на крысу, Давно за предел зашкалила и цвет неживой «шумит». Бегущую бочком в кулису Опять в контражуре вечности твой силуэт спеленут, Истории, кипящей бойни, Опять не читаются знаки, сорвавшись со всех орбит. Где в декорациях покойно .

Горят, наводясь, прицелы, но ты ускользаешь робко, На сковородке сцены драма, И гарпунер промажет, закрученный вихрем брызг … Где не задействованы прямо Размазанных силуэтов пачка в картонной коробке. Ни мама, ни её семейство, Осталось признать неудачу. Осталось напиться вдрызг. Комод, калоши, фарисейство,

–  –  –

Водитель, трещавший, как будто динамик, И гид-балерина, ломавшая руки, И гид иль гидесса в стекляшках надежды Стучавшая в такт отзвучавшим «Фламенко», На розовом платье. Нас вверх поднимали Ещё не вдохнувшая холод разлуки Суровые горы, все знавшие прежде. С цветами, и миром, и тучей, как пенкой, Про контрабандистов вещал старый мачо, Цветной попугайчик, закинутый в горы А голос гидессы сливался с мотором. Чужие, товар контрабандный и странный .

И мир показался огромной удачей, Какие без нас отзвучали ей хоры Явившейся к нам, и щелчками затвора С испанских небес, ей когда-то желанных?

Расчерчивал «Кэнон» пространства и дали, И всё растворилось в холодных просторах, Запихивал в память немые картины, Дарованных нам, чтоб хранились надежды, Чтоб слезы потом их цвета застилали, Не портясь, подольше, и память затвора Чтоб в сны приплывали они, будто льдины. Щелкавшего фото вернула, где прежде Рассвет розовел, как попутчицы платье, Жило наше счастье, и кажется странным По осыпи ослик ступал неумело Обилие розовых красок на снимке, Из прошлого в прошлое. В камне распятье Где горы сереют, маня непрестанно .

Молило о тех, кто, ушедши на дело, Все живы, стоят, улыбаясь, в обнимку .

–  –  –

Где карпов собирала стая, А впрочем, на балконе билось Как брёвна горный лесосплав. Бесхозно ржавое бельё, Миллионы блесён жгли, играя, Как в трансе еретик, и милость От солнечных лучей, устав Являло только вороньё,

–  –  –

Им так надо, чтобы взгляды долу, Контуры фарфоровые Праги Круговой порукой срам и стыд. Гидом представляет мрачный гном, Как там активисту комсомола, И застыли, развеваясь, флаги – Память об ушедшем – не свербит? Общий мир, забывший про погром .

–  –  –

Пространства и времени. Швейного цеха Пародией утро окрасит стыдливо Цикад прорывается стрекот сквозной, Пейзаж опустевший, арбузная плоть Сшивающий мира помеху, прореху, Светила краснеет, и берег залива, Залитую кровью томатной, густой Надкушен неровно, спешит уколоть

–  –  –

У времени четкость, пружинистость, волю, На доли разбившую музыку дня .

Колёса кружатся мишенями, боли Не чувствуют в тире безумном. Садня Содержание

ИЗ СБОРНИКА «МИНОВАНИЕ»

–  –  –





Похожие работы:

«Александр Иличевский Ай-Петри Ай-Петри: роман / Александр Иличевский.: АСТ, Астрель; Москва; 2009 ISBN 978-5-17-058927-2, 978-5-271-23609-9 Аннотация Герой романа "Ай-Петри", пережив личную драму, отправляется – подобно многим его предшественникам из классической литературы – в путешествие, чтобы "уйти от себя" и "на...»

«КАТАЛОГ ПРОДУКЦИИ ТАИР Художественные и декоративно-прикладные материалы 2018 | ТАИРКРАСКИ.РФ О компании Картина выполнена художественными акриловыми красками "Акрил-Арт" Себилькова Анна, 2015 Компания "ТАИР" основана в Санкт-Петербурге и успешно работает на российском рынке мате...»

«№ 19 ОК ТЯБРЬ 2011 П О ЭЗ ИЯ 2 Дмитрий МУХАЧЕВ СЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ (подборка стихов) 5 Александра МАЛЫГИНА БЫЛ БЫ ВЕТЕР – УНЁС БЫ К ЧЕРТЯМ (подборка стихов) 8 Елена ГЕШЕЛИНА СЕВЕР НЕ ЛЖЁТ (подборка стихов) 10 Наталья НИКОЛ...»

«Annotation.и снова Конан-Варвар отправляется в странствия, снова он принимает бой и снова выходит победителем . "Северо-Запад Пресс", "АСТ", 2006, том 125 "Конан и морок чащи" Айрин М. Дэн. Персиковое дерево (повесть), стр. 177-318 Айрин М. Дэн Айр...»









 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.